на свадьбе над моей головой венец держать, а еще — стать крестной мамой кого-то из наших деток. Представляешь? Я-то хотела, чтобы венец кто-то из подружек держал, но как тут откажешь?

— Ага, — усмехнулся я. Подумав, спросил: — Лена, признавайся теперь — а к кому ты меня еще ревновала? Ты мне все время говоришь — дескать, я у тебя ревнивец, а тут такие подробности выясняются. Моя любимая барышня — лучшая в мире женщина, оказывается, меня ревновала.

— А еще к Танечке Виноградовой.

— Ле-на… — слегка обиделся я. — Вот уж тут, точно не стоило. Я бы еще понял, если бы ты меня к приличной женщине приревновала. Допустим… к Марии Ивановне Лентовской, или Наталье Никифоровне. Да хоть к Вере Абрютиной.

Что я и ляпнул-то? Чего это у меня вспомнился роман с квартирной хозяйкой? Видимо, нечистая совесть до сих пор гложет.

— Ну, Вера Львовна — жена твоего лучшего друга. Лентовская — это твой друг, она мужа любит. Наталья Никифоровна — женщина замечательная, но она уже старая, чего бы к ней ревновать?

— Но Танечка… — прорычал я. Не удержавшись, сказал: — До сих пор удивляюсь, как у нее нахальства хватило к тебе на именины явиться, да еще мне в глаза смотреть?

— Танечка как-то заявила, что находилась с тобой наедине… Ничего такого не сказала, но очень многозначительно промолчала. Наши одноклассницы потом даже гадали — было ли что-то у тебя с ней или нет? Целовались вы или нет? Меня, конечно, ее слова укололи, но решила, что если у Ивана с ней что-то было, он сам расскажет.

Все-таки, подлая она барышня, Танечка Виноградова. Не хотел я про эту историю Лене рассказывать, но придется.

— А про пистолет она тебе не сказала?

— Про пистолет? — переспросила Лена.

— Ага. Пистолет, который твой прадед, полковник Десятов из Парижа привез, — подтвердил я. — Танечка за своего папеньку была сильно обижена — дескать, я его третирую, взяла вашу фамильную реликвию, и пришла меня попугать. Дескать — сейчас вы умрете, подлец этакий. Не скажу, что я сильно испугался, скорее, растерялся, но все равно — было неприятно. Кому же приятно, если тебе в физиономию дуло смотрит? Я же не знал, что пистолет не заряжен. Тут вот, она права — мы с ней оставались наедине, если не считать пистолета. Пистолет я у Татьяны отобрал, ее на улицу выгнал. Она потом вокруг дома бегала, орала, оружие обратно требовала. Спасибо моим соседкам — бабульки выскочили, ее пристыдили, она ушла, а пистолет я потом обратно вернул. Вот, с бабульками я наедине оставался, аж с двумя. Мы с ними ликер Натальи Никифоровны выпили по случаю моего спасения.

— Слушай-ка, а ведь я помню… — хмыкнула Леночка. — Тетушка жаловалась — мол, дедовский пистолет куда-то пропал? Грешила — уж не Сергей ли Николаевич Веселов его украл? Он же наш родственник, на Наполеоне помешан, просил продать. Но вроде бы, в таких делах не был замечен. А потом пистолет опять появился. А это, значит, Татьяна его выкрала, чтобы моего Ваню пугать⁈ Ну, мерзавка…

Право слово, я не узнал свою милую жену. Она прямо-таки в лице переменилась. Пожалуй, я бы сейчас не позавидовал Танечке Виноградовой, и даже пожалел, что вытащил на свет божий полузабытую историю.

Нашу беседу прервало появление Ани и Полины. Девчонки вошли в столовую, держась за руки. Заметно, что обе плакали — носы распухшие, глаза красные. У Аньки даже краснее, и распушистее. Или распухтее?

— Ваня и Лена, это Полина, моя сестра, — решительно заявила Аня. — Но раз вы мои родственники, то я хочу, чтобы вы и ее признали за родственницу. Хотя бы Ваня.

— А почему только Ваня? — обиделась Леночка. — А я что, уже не родня?

— А потому, что ты же не можешь быть сестрой Полины, а иначе, как бы ты за Ивана замуж вышла? Ваня признает, значит, и ты станешь родственницей.

Что-то уж очень мудрено. Но если Анька решила, что Полину следует признавать сестрой, так и признаю. Правда, девчонку-то эту почти не знаю, но куда деваться?

— Ваня, тебе надо встать, — скомандовала Аня.

Ну ладно, от меня не убудет. Я встал, а Полина расстегнула ворот у платья и сосредоточенно принялась снимать через голову нательный крестик.

— Ваня, а ты чего? — подстегнула меня названная сестренка и я послушно принялся снимать свой собственный крестик.

Мы с Полиной обменялись крестами.

— Теперь поцелуйтесь!

Я, было, пытался подставить щеку, а гимназистка, закрыв глаза, поцеловала прямо в губу! Ну елки-же в пень! На меня же жена смотрит!

Я испуганно посмотрел на Леночку, но в ее взгляде ревности не увидел. И что, ей все равно, что любимый муж целуется с какой-то девчонкой? Впрочем, в этой реальности иное отношение к поцелуям. Вон, на Пасху чуть ли не все друг с другом целуются и, ничего.

— И почему я, дура такая, сама не догадалась, что мы с Иваном можем крестовыми братом и сестрой быть? — вздохнула Аня и потянулась к собственному вороту. — Давай, теперь и мы.

От неловкой ситуации меня спасла наша горничная. Не та, которая Маша, а Дуняша.

— Барин и барышни, а вы чай-то пить будете? — поинтересовалась она.

Горничные накрыли на стол, и мы принялись пить чай. Но разговор пока не завязывался. И я не знал, о чем говорить, а главное — с чего начинать?

— Ваня, скажи фразу, которую ты как-то в Череповце произнес, — предложила Аня.

— А что за фразу? — заинтересовалась Лена.

— А эту — «Тише, Чапай думать станет!», — хмыкнула барышня.

Да? Когда я такое говорил? Уже и не помню. Стараюсь, конечно, не вносить лишние анахронизмы в разговорную речь, но не всегда получается.

— Я еще тогда собиралась спросить — кто такой Чапай? — не унималась Анька.

Господи, что и соврать-то? Пришлось импровизировать на ходу.

— Чапай — это второгодник в нашей гимназии, с которым я когда-то учился, — придумал я. — Когда учитель математики его к доске вызывал — классу объявлял, мол — тише, наш Чапай думать станет. Да, — спохватился я, — а на какую тему мне думать?

— Неужели ты сам не понял? — хмыкнула Аня.

Да понял я, понял. Девчонку мы отыскали — а уж каким способом, не суть