Кариока лежал на диване. Она перерезала ему горло, даже не глядя в испуганное лицо. И так произошло с каждым в особняке.

Последним стал Зе Пекено. Он сидел в кресле, с опустевшей бутылкой виски на коленях. Бандит что-то бормотал во сне. Лавиния подошла к нему вплотную. Он почуял неладное и попытался открыть глаза, но ее рука с зажатым ножом уже совершила короткий, резкий рывок. Он захрипел, захлебнувшись собственной кровью, и замер.

Девушка стояла среди тел, вся в крови, сжимая в окровавленной руке лезвие. Никто не проснулся. Она посмотрела на мертвое лицо Зе Пекено, потом на входную дверь. Пленница была свободна. Она вышла из особняка, из своего старого мира, и шагнула в новую, жестокую реальность, уже не жертвой, а хищником. Ей было всего восемнадцать лет, и она только что родилась заново.

***

Лукас не выжил. Он умер через год после падения старого мира. Не от пули или голода. Эти угрозы стали будничными, и от них можно было уворачиваться. Его убила «черная лихорадка», как назвали выжившие мутировавшую лихорадку денге, которая выкашивала людей с ослабленной радиацией и скудным питанием иммунной системой. Он умирал в их маленьком, насквозь продуваемом убежище в районе Ларанжейрас, в бывшей котельной, где когда-то шумели насосы, а теперь лишь гулял сквозняк.

Лавиния не отходила от него, держа его горящую ладонь в своих натруженных, холодных руках. Тело Лукаса пылало в лихорадочном огне, а глаза, некогда такие живые и насмешливые, уже ничего не видели, затянутые мутной пеленой. Казалось, он смотрит куда-то внутрь себя, на приближающийся конец.

— Ты сильнее, чем думаешь, — прошептал он хрипло, собрав последние силы, перед тем как его дыхание остановилось, превратившись в тихий, обрывающийся выдох.

И она доказала это. Не сразу. Сначала были недели оцепенения, когда она просто сидела у стены и смотрела в пустоту, пока голод и холод не заставили ее двигаться. Потом, долгие месяцы одинокого выживания, где каждый день стал битвой с тенью ее прошлого и с реальными опасностями нового мира.

Теперь Лавиния жила в коммуне, организованной на территории бывшего Ботанического сада. Это место когда-то было символом ухоженной, рукотворной красоты. Теперь же оно напоминало гербарий апокалипсиса. Скелеты гигантских пальм-император тянулись к серому небу голыми, обломанными ветвями. Высохшие, почерневшие орхидеи свисали с мертвых деревьев, как погребальные гирлянды. Но среди этого пейзажа смерти несколько сотен выживших, словно упрямые муравьи, строили свой новый, хрупкий мир. В темных, укрепленных подвалах оранжерей они разводили грибы на субстрате из переработанных растительных отходов. На крышах павильонов были растянуты сложные системы сбора дождевой воды, лабиринты из желобов, фильтров из песка и угля, большие глиняные цистерны для хранения. Знания стали новой валютой, и ими обменивались на сходках. Как лечить «радиационную чахотку», как отличать съедобные лишайники от ядовитых, как чинить старые транзисторы.

Лавиния нашла здесь не просто убежище, а дело. Она командовала одним из патрулей, отвечавших за безопасность периметра. Девушка обучала детей, выросших уже после Падения, оказывать первую помощь с помощью того, что удавалось раздобыть, и выживать на улицах по-прежнему бурлящего города.

У нее имелась рация, тяжелая, видавшая виды, всегда настроенная на частоту «Южного Сопротивления», хрупкого альянса разрозненных групп выживших из Бразилии, Аргентины и Уругвая, чьи голоса, полные помех, изредка прорывались сквозь эфир, напоминая, что они не одни.

Иногда она приходила на Копакабану. Совсем не ради еды. Здесь было слишком мало съестного. Она приходила сюда, как на свидание с призраком, чтобы вновь и вновь пережить самые острые моменты прошлого, посмотреть в лицо своим демонам и убедиться, что они больше не могут ее ранить. Это стал ее личным ритуалом закалки души.

В тот день, вернувшись в Ботанический сад, раздражённая и усталая, она застала у входа в их главный бункер, бывшее административное здание, мальчика-курьера. Грязный, босоногий, с большими, слишком серьезными для его лет глазами, он молча протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги, пожелтевший и шершавый. Это была радиограмма.

Она развернула её. Короткое сообщение, набранное на старом матричном принтере, буквы расплывшиеся, местами пропечатанные не до конца:

«Сигнал с севера. Группа Флорианополис. Нашли раб. спутник. Есть изобр. Европа, мертва. Но Амазония, чисто. Возможно, база. Возвращение через 10 дней. Готовьтесь.»

Лавиния сжала листок так, что побелели пальцы, вцепившиеся в хлипкую бумагу. Она перечитала его снова. И снова. Каждое слово отдавалось в ее сознании глухим, оглушительным гулом. Сигнал с севера. Спутник. Чистая зона. Амазония. Эти понятия казались призрачными, пришедшими из другой, сказочной реальности. Впервые за шесть долгих, серых лет, прожитых как один бесконечный день скорби, в ее глазах, привыкших видеть лишь оттенки страха, отчаяния и смерти, мелькнул огонек. Хрупкий, как пламя спички на ветру, готовый погаснуть от любого дуновения, но это был огонек надежды. Не слепой веры в чудо, а твердой, осязаемой возможности.

Поздней ночью, когда коммуна погрузилась в тревожный сон, она стояла на крыше заброшенного Музея современного искусства в Нитерое. Подъем по лестницам и аварийным пролетам был частью ее регулярных тренировок. Отсюда, с этого бетонного острова, открывался вид на мертвого Левиафана, Рио-де-Жанейро. Город лежал во тьме, бездыханный и величественный в своем падении. Почти ни одного электрического огня, лишь непроглядная, бархатная чернота, изредка разрываемая бледными лунными лучами, пробивавшимися сквозь пелену. Только на склонах холмов, там, где раньше копошились яркие, опасные фавелы, мерцали одинокие точки костров, признаки такой же, как и она, упрямой жизни, цепляющейся за существование.

Лавиния расстегнула внутренний карман своей куртки и достала единственную вещь, которую хранила из прошлой жизни, тайком, словно стыдясь этой слабости. Маленькую, выцветшую от времени и пота фотографию, края которой истончились от постоянного прикосновения пальцев. Снимок был сделан в тот самый последний, невозвратный день на Копакабане. Она и Лукас, запечатленные в прыжке на фоне набегающей волны. Они смеющиеся, загорелые, безумно счастливые, их руки переплетены, а глаза полны ожидания будущего, которое должно было наступить всего через несколько часов, до того, как мир рухнул.

Девушка долго смотрела на улыбающееся, безмятежное лицо Лукаса, чувствуя у себя незнакомую теперь улыбку. Она провела пальцем по его изображению, как бы стирая пыль времени, чувствуя подушечками пальцев шероховатость бумаги. А затем, не колеблясь больше, положила фотографию на широкий бетонный парапет крыши. Девушка не прижала ее камнем. Она просто оставила ее там, легкий прямоугольник прошлого