а взрослая, усталая ясность. Он едва кивнул ей, и она в ответ чуть склонила голову.

— В городе паника, Джек, — начал Делл, глядя куда-то в сторону. — Кто смог, уехал, бросил все. В сторону гор, на север, куда глаза глядят. На трассе сейчас ад, говорят, пробки на десятки миль. Машины бросают, идут пешком. А куда идти? Никто не знает.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— По радио, пока оно работало, успели сказать… Атака была массированной. По всему восточному и западному побережью. Нью-Йорк, Вашингтон, Бостон… Лос-Анджелес, Сан-Диего…

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от невыносимого жуткого перечня.

— Все командные центры. Связи нет. Правительства, наверное, тоже нет. Одни психи в эфире.

Шериф с силой сжал кулаки, и в его глазах вспыхнула знакомая Этану гневная раздражение.

— А всё из-за этих идиотов в Вашингтоне! Из-за Кларка Джонса и его ястребов! Думали, что могут безнаказанно играть в мускулы, устраивать свои сраные революции у всех под боком. Тыкали палкой в медведя, а потом удивляются, что он прокусил им глотку! Всех нас в могилу загнали своей дурацкой политикой!

Марта, стоявшая в дверях, снова зашептала:

— И восстанет народ на народ, и царство на царство… Так и было предначертано.

Джек мрачно выслушал, кивая. Он не спорил.

— Радиация? — коротко спросил он.

— Радиоактивный шлейф с востока. Дождь может пойти через день-два. Нам сказали — лучше отсидеться хотя бы пару недель. Если сможем.

Джек перевел взгляд на Лизу, потом на Делла. Затем повернулся к сыну.

— Этан, покажи Лизе, где можно умыться. А мы с Деллом донесем оставшееся.

Бункер, в который они спустились, был вырыт еще отцом Джека, отставным военным инженером, во времена Карибского кризиса, когда мир уже стоял на краю. Он не был роскошным апокалиптическим убежищем из фильмов. Это была простая, дубовая и бетонная реальность.

Спуск вел по крутой лестнице в грубо сколоченном шахтном срубе, пахнущем сырой землей и старым деревом. Внизу открывалось небольшое помещение, метров двадцать на десять. Стены укреплены толстыми деревянными балками и местами обшиты листами гофрированного железа. В углу стояла неуклюжая железная печь с выводом трубы наверх. Единственный источник тепла. Полки, забитые консервами, бобами, рисом и мукой в плотных мешках, тянулись вдоль одной стены. Рядом, канистры с водой, ящики с патронами, инструменты, аптечка и две канистры с горючим. Воздух был неподвижным и спертым, с привкусом металла и пыли.

Этан и Лиза молча переносили одеяла и коробки. Тишина в бункере была иной, чем наверху. Не звенящей, а глухой, поглощающей, как в гробу. Они ставили ящики друг на друга. Руки изредка касались в полумраке, освещенном лишь одной тусклой лампочкой, питаемой от автомобильного аккумулятора. Каждое такое мимолетное прикосновение отзывалось в Этане электрическим разрядом, заставляя сердце биться чаще.

— Папа говорил, если что-то случится, ехать только к вам, — тихо, глядя на полку с консервами, сказала Лиза. — Он сказал, Джек Харпер, единственный человек на сто миль, у которого есть не только ружье, но и план.

— У деда был план, — поправил ее Этан. — Отец его просто поддерживал.

— А ты? — посмотрела она на него. — У тебя был план?

Он пожал плечами, чувствуя, как горит лицо.

— Дожить до завтра. Сделать проект по астрономии. Поговорить с тобой.

Она слабо улыбнулась, и в этот момент в бункер спустились Джек и шериф, неся последние мешки.

Когда работа была закончена, Делл Роджерс остался стоять в центре подземелья, оглядывая это примитивное, но надежное убежище. Он снял ковбойскую шляпу, помял ее в руках и посмотрел на Джека.

— Джек, я знаю, ты не обязан… Припасы рассчитаны на вашу семью. Но я прошу… приюти нас. Меня и Лизу. Я буду работать. Не дам пропасть.

Джек Харпер молча смерил взглядом старого друга. Он посмотрел на бледное лицо Лизы, на сломленную спину шерифа. Он кивнул, один раз, резко.

— Места хватит.

Мужчина бросил взгляд на лестницу, откуда доносился приглушенный голос Марты, читающей псалмы.

— И без того тут не особо тихо.

Ночь в бункере была похожа на коллективное погребение заживо. Воздух, густой от запахов пота, земли и еды, почти не двигался. Тусклый свет лампочки, питаемой от аккумулятора, давно погасили, чтобы экономить заряд. Их мирок утонул в абсолютной, давящей тьме, которую лишь слегка разбавляла бледная полоска света из-под двери в туалетную нишу, отгороженную плотной занавеской. Маленькая лампочка, как в холодильнике.

Со своих матрасов, разбросанных по холодному бетонному полу, доносилось тяжелое, неспокойное дыхание. Шериф Делл, сраженный усталостью, храпел, издавая на каждый выдох резкий, свистящий звук. Марта не спала. Она сидела на своем матрасе, поджав ноги под себя. Тихий, монотонный шепот матери вливался в темноту, как подземный ручей:

— Господи, помилуй… Господи, спаси и сохрани…

Этан лежал на спине, уставившись в непроглядный черный потолок. Тело ныло от усталости, но мозг отказывался отключаться. Он ворочался, и в одном из таких поворотов его взгляд, привыкнув к мраку, выхватил из тьмы силуэт в двух шагах от него. Это была Лиза. Она лежала на боку, спиной к нему, но одеяло сползло, и он угадал очертания ее плеча, изгиба талии.

И тогда, против его воли, перед мысленным взором всплыл вечерний эпизод. Перед тем как лечь, они все по очереди уходили за ту самую занавеску. Когда за ней исчезла Лиза, Этан старательно смотрел в стену, но краем глаза уловил момент, когда она ещё не переодевшись в майку, снимала свитер. Мелькнула полоска обнаженной спины, тонкие лямки черного бюстгальтера, часть небольшой груди. Он тут же отвел глаза, сгорая от стыда и какого-то щемящего волнения. В тесноте бункера не было места личному пространству. Все находилось у всех на виду. Звуки, запахи, случайные взгляды. Даже сейчас он слышал ее ровное дыхание, смешанное с храпом шерифа и шепотом матери.

***

Утро было обманчиво обыденным. Развели печку, согрели воды, позавтракали овсянкой без сахара и выпили по кружке горячего черного кофе. Ритуал давал иллюзию контроля. После завтрака Джек придвинул к себе старенькое радио и, покрутив ручки настройки, принялся методично сканировать эфир.

Шипение и треск заполняли бункер. Внезапно, сквозь помехи, прорвался человеческий голос. Он был усталым, безжизненным, лишенным каких-либо эмоций,