был таким же резким, как и крики матери, но в нем не было боли. В нем была ярость. Ярость на сам факт появления в этот мир.

Доктор быстро перерезал пуповину и обтер крошечное тельце, заворачивая его в относительно чистую тряпку.

— Девочка, — коротко бросил он, передавая сверток ослабевшей, обессилевшей матери.

Матвей смотрел на маленький живой комок, который шевелился в тряпке и кричал, заявляя о своем существовании. И мысли мальчика, обычно простые и прямые, вдруг понеслись куда-то в темноту.

Какое будущее ждало эту девочку? Она никогда не видела солнца. Не видела неба, деревьев, снега. Она не знала вкуса маминых оладьев со сметаной. Её мир начинался и заканчивался здесь, в этом сыром, холодном подземелье, под гул генераторов, в окружении больных, умирающих людей. Она будет дышать этим спертым воздухом, пить эту воду, есть эту скудную пищу. Она никогда не побежит по траве, не залезет на дерево, не поймает раков в озере. Её жизнь, только что начавшаяся, уже была обречена на прозябание в этой могиле. Ради чего она родилась? Чтобы страдать? Чтобы однажды так же тихо умереть, как умерла его мама?

На плечо легла тяжелая рука. Матвей вздрогнул и обернулся. Над ним стоял отец. Его лицо было непроницаемым, но в глазах стояла та же усталая, вселенская печаль.

— Пойдем, сынок, — тихо сказал он.

Матвей позволил отвести себя обратно к их койке. Он сел на жесткий матрац и уставился на то пустое место рядом, где раньше лежала мама. Одеяло было аккуратно сложено. Сколько прошло времени с её ухода? Пара дней? Месяц? Или целая вечность? В этом подземном царстве без дня и ночи время потеряло всякий смысл. Оно текло, как густая смола, оставляя после себя только тяжесть утрат. И теперь, с рождением этого ребенка, оно, казалось, сделало новый, безнадежный виток.

***

Время в бункере текло по-своему, измеряясь не днями и ночами, а скудными приемами пищи и тихими уходами обитателей. Прошли недели. Или месяцы. Матвей уже смутно помнил, сколько их было изначально. Сто? Сто пятьдесят? Теперь же, когда он обводил взглядом центральный зал, ему казалось, что людей стало вполовину меньше. Пятьдесят? Восемьдесят? Пустые койки сиротливо стояли, а в воздухе, помимо вечной сырости и болезней, висело новое, гнетущее чувство. Кончалась еда.

Именно голод стал тем топливом, которое разожгло давно тлевшие разговоры. Вначале они были робкими, на кухне, у раздачи скудного пайка.

— Говорят, наверху уже можно дышать, — неуверенно начинал кто-то, обычно мужчина помоложе.

— Кто говорит? — тут же обрывал его седой, с простуженным кашлем. — Радио молчит. Ничего не известно. А те, кто знал, уже с нами не говорят.

Он многозначительно смотрел в сторону комнаты, куда унесли последних заболевших.

— Но мы сдохнем здесь, как крысы! Сидеть и ждать, пока консервы закончатся?

В визгливом голосе другого слышалась отчаянная злоба.

— Я не для того пережил всё это, чтобы умереть от голода в этой бетонной могиле!

Споры становились всё жарче. Собирались в группы, обсуждая одно и то же.

«За» говорили:

— Еды на две недели, от силы. Дети уже отекают.

— Воздух наверху должен был очиститься. Прошли месяцы! Война не могла длиться вечно.

— Нужно искать другие убежища, запасы. Здесь мы только ждем конца.

— Мы сильнее, чем те, кто не дожил. У нас есть шанс.

«Против» парировали:

— Это самоубийство! Мы не знаем ничего об уровне радиации. Осадки, пыль. Один вдох, и ты обречен.

— Здесь хоть есть крыша над головой и генераторы. Там, голые руины и мороз. Мы замерзнем.

— Лучше умереть от голода, чем сгнить заживо от лучевой болезни.

Голоса срывались, люди тыкали пальцами друг в друга. Глаза горели лихорадочным блеском. Матвей, притихший у стены, слушал эти споры, и ему было страшно. Выходить? Туда, где кончился его старый мир? Или остаться? Здесь, где новый мир медленно угасал.

В итоге, устав от бесконечных препирательств и видя, как тают последние запасы, большинство проголосовало за отправку разведки. Вызвалось несколько добровольцев, самых крепких из оставшихся: двое мужчин и одна женщина.

Это случилось после «сна», а значит, условно утром. Толпа собралась в дальней комнате, у подножия той самой бесконечной лестницы, что вела наверх. Матвея, как и других детей, не пустили дальше общего зала.

— Останешься здесь, — коротко бросил отец, на мгновение сжимая плечо сына. — И не подходи к лестнице. Жди.

Отец ушел в толпу взрослых. Матвей ждал, вжавшись в холодную бетонную стену. В ушах стояла звенящая тишина, прерываемая лишь сдержанным бормотанием откуда-то из коридора. Минуты тянулись в мучительной неизвестности.

И вот, спустя время, которое показалось мальчику вечностью, вдали послышались шаги. Тяжелые, усталые. И голоса. Добровольцы вернулись.

Их тут же окружили. Матвей, пользуясь суматохой и своим маленьким ростом, подобрался поближе и замер, ловя обрывки фраз, вырывающихся из их уст. Они говорили хрипло, задыхаясь, и от их одежды тянуло странным, холодным и мертвым запахом.

— Снег… — говорил один из мужчин, срывая с себя заиндевевшую куртку. — Везде снег. И не белый, а… серый. Свинцовый. Небо такого же цвета. Солнца не видно, только сплошная пелена.

— Город… — вступила женщина, и её голос дрогнул. — Его нет. Одни руины. Как зубья, торчат остовы домов. Всё черное, обгорелое.

— И тишина… — прошептал второй мужчина, смотря в одну точку. — Ни птиц, ни ветра. Абсолютная тишина. Как в могиле.

Матвей, затаив дыхание, слушал и представлял. Серое небо. Серый снег. Руины. Но самое жуткое, что он запомнил из их рассказа, было другое.

— У входа… — помолчал с секунду мужчина, собираясь с силами. — У входа в бункер… они лежат. Те, кто не успел. Торчат из-под снега… руки, ноги… Целая толпа застыла. Стремились сюда, к спасению… и не успели.

Вокруг на секунду воцарилась мертвая тишина. Картина, которую нарисовали разведчики, была страшнее любого кошмара. Это был не просто мертвый мир. Это было кладбище надежды.

Вначале на добровольцев смотрели как на героев. Но вскоре всё изменилось. Сначала у одного, потом у другого началась странная слабость, тошнота. Появились язвы на коже. Женщина, которая была самой решительной, стала терять волосы клочьями.

—