его детском сердце эта вера была слабой, как огонёк свечи, который вскоре погас, оставшийся в полумраке.

Тишина заполнила бункер. Матвей закрыл глаза. Он хотел вернуться назад, хотя бы в мыслях, в ту зиму, когда они с мамой и папой украшали ёлку, когда в доме пахло пирогами, когда за окном падал мягкий, пушистый снег. Он пытался представить, что они всё ещё там, в своём доме, а не в этом холодном, мрачном бункере.

Когда он заснул, ему приснился их дом. Он увидел свою комнату — тёплую, освещённую мягким светом. На стенах висели его рисунки, на полке стояли игрушки, которые раньше казались такими важными. Во сне было тихо, спокойно. За окном падал снег, и где-то внизу мама звала его завтракать. В этом сне всё было так, как должно было быть. Мир был цел, и они были вместе.

Но сон оборвался слишком быстро.

Когда Матвей проснулся утром, ему на мгновение показалось, что всё вернулось в норму. Он открыл глаза и, наивно веря в чудо, посмотрел вокруг, ожидая увидеть что-то особенное. Он надеялся на Новый год, на подарки, на что-то, что вернёт ту тёплую атмосферу праздника, которую он так любил. Но вместо этого он увидел мрачные лица людей, слышал приглушённые голоса, шорох шагов. Огонёк свечи давно погас.

Мама не сидела рядом, как всегда. Он огляделся, в поисках её лица, но она лежала неподвижно на своём месте, завернувшись в одеяло. Он позвал её тихо, но она не ответила. Позвал ещё раз, чуть громче, но тишина осталась неизменной. Рядом стоял отец, его лицо было ещё более серым, чем раньше, но он не смотрел на сына.

— Мама? -позвал Матвей, чувствуя, как что-то внутри него сжимается.

Он дотронулся до её руки, но она была холодной.

— Мама…

Отец ничего не сказал. Он просто стоял рядом, сжав кулаки, не в силах произнести ни слова. Мальчик смотрел на мать, не понимая до конца, что произошло, но в душе уже знал. Она больше не кашляла. Её лицо было спокойным, но бледным, слишком бледным. А ещё застывшим.

Почему она ушла, Матвей не знал. Ему никто не объяснил, и он не стал спрашивать. В эти моменты слова не имели смысла. Он просто сидел рядом, смотрел на её неподвижное тело и чувствовал, как что-то внутри него ломается, как последние крохи надежды исчезают.

Теперь будущего не было. Он понял это в тишине первого января. Понял, что никакого чуда не будет. Никакие сказочные Деды Морозы не придут, чтобы подарить им новую жизнь. Всё, что у них осталось, — это бункер, холодный и сырой, где люди медленно уходили один за другим.

Матвей впервые осознал, что больше нет смысла надеяться. Снаружи был мёртвый мир, внутри — тишина и отчаяние. И теперь, когда мама ушла, этот мрак стал ещё глубже, ещё невыносимее.

Пора уходить.

Матвея зовут завтракать. Он выходит из своей комнаты. За ним устремляется Бандит, весело виляя хвостом и поскуливая от нетерпения. На кухне родители. Мама накладывает в тарелку румяные оладьи и наливает в маленькую пиалу густую, желтоватую сметану. Папа читает газету, отодвинув от себя пустую чашку. За окном, прекрасное солнечное утро, в котором пылинки танцуют в лучах, а за стеклом шелестит листва.

Мальчик усаживается за стол, и уже собирается поесть, с наслаждением вдыхая знакомый запах, радуясь тому, что увиденное ночью было только тяжелым, кошмарным сном. Никакой ядерной войны, никакого бункера, никакой мертвой мамы… Сердце его замирает от облегчения. Он протягивает руку к вилке, как вдруг небо за окном разрезает мощный, нарастающий рёв, а над домом пролетает громадная, заслоняющая солнце тень…

***

Матвей проснулся от криков. Резких, пронзительных, не своих. Он в бункере. Тяжелый, спертый воздух, тусклый свет лампочек, приглушенный гул генераторов. Сладкий миг счастья рассыпался в прах, оставив во рту горький привкус реальности. Кричала тётя Марина, находившаяся через несколько коек от него.

Сон медленно отступал, но крики не стихали, они нарастали, превращаясь в нечто животное, первобытное. Матвей поднялся с жесткой койки и, движимым непонятным ему самому любопытством, поплелся на звук. Небольшая толпа уже стояла вокруг места тёти Марины, образуя живое, беспокойное кольцо. Никто не гнал мальчика прочь. Здесь всё было у всех на виду. Болезни, смерть, а теперь и это.

Матвей протиснулся между взрослыми и удивлённо замер. Тётя Марина лежала на спине, голая. Тело её было бледным и влажным от пота. Огромный, натянутый живот возвышался, как холм. Груди, тяжелые и набухшие, вздымались в такт её прерывистому, хриплому дыханию. Возле неё сидел на корточках жилистый доктор, тот самый, что раньше раздавал таблетки. Его лицо было сосредоточенным и усталым.

— Не могу! — выкрикивала Марина, и её голос срывался на визг. — Больно! Вытащите его, вытащите, чёрт возьми!

— Дыши, Марина, глубже! — командовал доктор. — Кричи, если хочешь, но не зажимайся! Толкай! Сейчас надо толкать!

— Да пошло всё к чёрту! — завопила она с безумными глазами. — Кончайте с этим! Убейте меня! Мать вашу, как же больно!

Люди вокруг перешептывались.

— Держись, Марин, всё скоро кончится, — сказала одна из женщин, но отчего-то прозвучавшая неуверенно.

— Господи, да когда же она замолчит, — прошептал кто-то сзади. — Поспать спокойно нельзя.

— Тише, не мешай ей, — оборвал его другой.

Матвей не мог оторвать глаз. Он лицезрел голую женщину впервые, и это зрелище вызывало в нем странную смесь стыда, страха запретного и жуткого любопытства. Он видел, как доктор что-то делал там, внизу, между её широко расставленных ног, видел кровь, видел, как её тело напрягалось в немыслимой судороге. Это было одновременно отталкивающе и завораживающе. Он не мог разобраться, что чувствует. Стыд? Брезгливость? Или изумление перед этой грубой, животной силой, перед чудом, которое происходило в самом сердце ада.

— Голова! — кричал доктор, и в его голосе впервые прорвалась нотка чего-то, кроме усталости. — Идёт! Ещё раз, Марина, ещё! Сильнее!

Женщина издала долгий, протяжный стон, в котором была вся её боль, и всё её отчаянное усилие. И вдруг что-то случилось. Доктор принял в свои руки нечто непонятное, что-то маленькое, скользкое, покрытое слизью и кровью.

На несколько секунд воцарилась тишина, которую тут же разрезал новый звук. Тонкий, чистый, пронзительный крик. Он