подводного ядерного взрыва, — сообщил оператор. — Энергия… соответствует многомегатонному заряду. Цель поражена.

Мы смотрели на эту пляшущую линию. Это была эпитафия. Наша подпись под приговором. Мы не просто выполнили приказ. Мы поставили точку в истории человечества.

23:50. Глубина 400 метров. Скорость 10 узлов.

Два часа мы шли в тишине, нарушаемой лишь приказами по смене курса. Мы уходили на север, в ледяные объятия океана, который мы только что превратили в оружие. Два часа каждый из нас переваривал содеянное.

— Куда мы идём, командир?

Голос Миронова был тихим, лишённым всяких эмоций. Он выгорел.

Волков медленно повернулся. Капитан обвёл взглядом центральный пост, задержавшись на каждом лице. В его глазах больше не было стали. Только усталость, глубокая, как сама впадина Пуэрто-Рико.

— У нас есть последний приказ, — ответил он. — Директива «Последний Берег».

Волков сделал паузу, словно взвешивал каждое слово.

— Следовать в точку с координатами 76°12′ с.ш., 54°08′ в.д.

Я быстро нанёс отметку на карту. Северный остров архипелага Новая Земля. Район бухты Семеновская. Заброшенный полигон, но с сохранившимися подземными сооружениями. Там, в скальных тоннелях, ещё с 2020-х годов велись работы по созданию автономного арктического узла выживания, объект «Край».

— Там, — продолжил Волков, — не просто бункер. Там, подледный комплекс с доком для АПЛ, скрытым под водой входом, энергогенератором на базе малого реактора, системами регенерации воздуха и воды, запасами продовольствия и медицинского оборудования. Полностью автономный. Замаскированный под геологоразведывательную станцию.

Он помолчал.

— Там мы сможем встать на длительную стоянку. Это не срок. Это режим. Мы будем там, пока не получим обратный сигнал. А если его не будет, пока не наступит момент, когда станет возможным выход...

— Выход? — переспросил Седых. — На что? На пепел?

— На память, — сказал Волков. — Там, в хранилище, цифровые архивы: генетические базы, библиотеки, чертежи, учебные программы. Всё, что не уничтожено. Всё, что можно передать дальше.

Он посмотрел на нас по очереди.

— Нас не обучали быть ковчегом. Но теперь мы им стали. Не потому что хотим. А потому что никто другой не остался.

Он указал на экран с курсом.

— «Архангел» больше не участвует в войне. Он переходит в режим долгосрочного дежурства в условиях полной изоляции. Как и заложено в Директиве.

Пауза.

— Штурман, проложить курс.

Я кивнул. Пальцы дрожали, когда вводил координаты.

Курс на север. К льдам. К тишине. К последнему рубежу.

25 октября. 00:01.

Новый день. Первый день нового мира.

Я сижу над картой. Тонкая линия нашего курса тянется к крошечной точке у ледяного архипелага. Путь займёт около семи суток, с учётом манёврирования подо льдами и минования возможных зон обрушения.

Зачем я пишу это? Для кого?

Может, через десятилетие, через столетие кто-то найдёт эти записи. Увидит, как сто десять человек, потерявших всё, ушли в глубины, чтобы сохранить не оружие, а память о том, что человечество было.

Я не знаю, сможем ли мы выжить. Я не знаю, останемся ли людьми.

Но я знаю только одно. Новороссийск сгорел. Моя Ольга, моя Маша, мой Петя, лишь тени на выжженной земле. Я должен был их защищать. А вместо этого я уничтожил чужой мир, полный таких же Оль, Маш и Петь.

Мы, последнее слово. Так сказал Никитин.

Какое же страшное, какое же одинокое это слово.

Глава 6

Во мгле.

Последняя ночь.

Ночь была тёмной, как будто кто-то специально выключил весь свет на земле. Матвей сладко спал, уткнувшись носом в подушку. Ему снилось что-то хорошее, что-то про озеро, где он с друзьями ловил раков, а потом все вместе жарили картошку на костре. Но сон оборвался резко. Кто-то тронул его за плечо.

— Сынок, вставай.

Мама шептала, но её голос был странный, дрожащий.

— Да вставай ты уже.

Он неохотно открыл глаза, и первое, что заметил, — её лицо. Оно было напряжённым, неестественно бледным, с блестящими глазами, будто она хотела плакать, но по какой-то причине не могла.

— Мам, а что? — спросил он, сонно потирая глаза. Уже утро?

— Не спрашивай, просто вставай, быстро! — отрезала она и сразу отвернулась, открывая шкаф.

Её руки торопливо хватали одежду — что-то тёплое, что-то лёгкое, всё подряд, без разбору.

(Почему она такая сердитая?)

Мальчик слез с кровати и стоял босиком на холодном полу, часто моргая, пытаясь окончательно проснуться.

— Мам, а что случилось? — повторил он, но она не ответила.

Казалось, мать по какой-то причине злилась ещё больше. Или не злилась, а была сильно испугана. Она бросила ему куртку и кроссовки.

— Одевайся, я сказала!

Её голос сорвался на противный визг.

— Одевайся, чёрт возьми, немедленно!

Сын нахмурился. Нижняя губа мелко задрожала.

(Что я сделал такого? Почему она кричит? «

Он не привык видеть её в таком состоянии. Обычно мама была спокойной, даже когда злилась. А сейчас она выглядела так, будто что-то ужасное произошло.

— Мама, а куда мы? — начал он, но она снова не ответила. — А завтра я смогу пойти на озеро? Мы же с ребятами договорились…

В коридоре уже топал папа. Он был одет, держал какой-то чёрный чемоданчик и телефон, по которому говорил довольно быстро:

— Да, да… понял. Нет, не успею. Мы едем сразу в точку. Уведомьте остальных…

Он замолчал, увидев Матвея, и убрал телефон в карман.

— Надевай обувь, быстро.

Матвей натянул кроссовки. Папа выглядел не сердитым, как мама, а более… строгим. (Как будто он тоже чего-то боится, но не хочет показывать.)

— Пап, а что случилось? — снова спросил сын.

— Потом поговорим, — коротко бросил тот и потянул его за руку к двери.

***

В машине было темно, только панели светились зелёными огоньками. Мама сидела впереди, пристёгнутая, и молчала, кусая ногти. Папа вёл машину, глядя прямо перед собой. Матвей устроился на заднем сиденье, поджав под себя ноги. От тряски он начинал клевать носом, но не мог уснуть.

Радио играло тихо, но иногда слова всё-таки долетали