коврами, светом и уютом. Но когда они вошли, его сердце сжалось.

Внутри оказалось огромное серое помещение с низким потолком. Лампы тускло светили, заливая всё жёлтым светом. Вокруг было много людей. Некоторые сидели на полу, на каких-то матрасах, кто-то стоял, прижимая к себе детей, кто-то просто молчал, уставившись в одну точку. Все лица были испуганными, застывшими.

Мама крепче сжала руку Матвея и пошла за одним из военных, который указал им на длинный ряд металлических коек вдоль стены. Папа шёл за ними, держа сумки с вещами.

— Здесь, — бросил военный, махнув на две койки, стоявшие рядом.

Он сразу ушёл, не сказав больше ни слова. И не было смысла спрашивать, почему им выделили два места, хотя их трое.

Родители принялись раскладывать вещи. Матвей стоял, вжавшись в стену, и смотрел на людей вокруг. (Почему они такие грустные? Почему все молчат?) Ему не нравилось это место. Здесь было холодно, пахло сыростью и чем-то неприятным. Никто не улыбался. Сын перевёл взгляд на маму, но та выглядела так, словно вот-вот заплачет.

— Мам, — тихо позвал он, — мы здесь надолго?

Она не ответила. Только печально погладила его по щеке, но было заметно, что её рука дрожала.

Мальчик сел на койку, обхватив колени руками. Он смотрел, как мимо ходят люди, как кто-то тихо плачет, а кто-то просто сидит, уставившись в пол. В этот момент он снова подумал о Бандите.

(Интересно, как он там? Может, он спит в своей коробке? Или, может, он скучает? Я ведь обещал ему, что утром погуляем…)

Глаза Матвея защипало, но он быстро заморгал, чтобы не заплакать.

(Мы же вернёмся… папа сказал, что это место безопасное, а потом мы уедем домой).

И вдруг…

Громкий, страшный звук разорвал тишину. Это был удар. Где-то наверху, далеко, но настолько мощный, что бетон под ногами дрогнул. Всё вокруг завибрировало. Стены заскрипели, лампы под потолком начали мигать, раскачиваясь. Матвей от испуга обмочился, хотя даже и не заметил этого.

Он вскрикнул и крепко схватился за маму. Люди вокруг закричали. Кто-то упал на колени, закрыв голову руками, кто-то кинулся к детям. Свет погас. На несколько мучительно долгих секунд всё погрузилось во мрак.

Матвей слышал, как мама дышит рядом с ним — быстро, нервно. Папа что-то сказал, но его слова утонули в криках.

Вдруг включилось красное аварийное освещение. Помещение залилось тревогой, оглушая. Но через секунду этот противный звук утих.

Красный свет ещё мигал, создавая пугающие тени на стенах. Люди вокруг кричали, кто-то плакал, кто-то молился. Матвей прижался к маме, чувствуя, как её сердце бешено стучит. Он не понимал, что происходит, но его страх становился всё сильнее. Мама обняла его, дрожащими руками прижимая к себе.

— Тихо, тихо… — шептала она срывающимся голосом.

Свет снова замигал, и на мгновение всё погрузилось в темноту. Матвей закрыл глаза, его уши звенели от криков и гулкого звука, который доносился откуда-то сверху, будто где-то там рушился потолок. На мгновение ему показалось, что они тут навсегда, что этот ужас никогда не закончится.

Но вот свет снова включился. На этот раз обычный, белый. Он был тусклым, но всё же вернулся, и крики начали стихать. Кто-то из военных громко скомандовал:

— Всем сохранять спокойствие! Это был удар по городу! Бункер безопасен, поэтому угрозы нет!

Но никто не верил этим словам. Матвей чувствовал это по лицам людей вокруг. Он видел, как один полный мужчина, сидя у стены, закрыл лицо руками и тихо молился. Женщина рядом с ним укачивала младенца, который больше не плакал, а просто смотрел в пустоту.

Папа подошёл ближе и сел рядом. Он выглядел странно — словно разом постарел на несколько лет. Он обнял маму за плечи и притянул их с Матвеем к себе.

— Это всё, конец… — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону.

— Не говори так, пожалуйста, — прошептала мама, но в её голосе не было уверенности.

Матвей поднял голову и посмотрел на отца. Тот молчал, глядя в одну точку. Мальчик чувствовал тепло его руки на своём плече. Оно немного успокаивало.

(Конец? Если конец… значит, всё это закончится? Мы уедем отсюда?)

Матвей подумал, что, если всё закончилось, значит, теперь они смогут выйти наружу. Он представил, как они возвращаются домой. Как он открывает дверь, а Бандит радостно кидается к нему, виляя своим смешным хвостиком. Мальчик улыбнулся этой мысли.

(Наверное, он сейчас скучает. Когда мы вернёмся, я обязательно пойду с ним гулять. А потом позову ребят, и мы пойдём на озеро. Мы же договаривались…)

— Пап, — вдруг тихо сказал сын, — а раз конец, мы пойдём домой? Мы поедем за Бандитом?

Он посмотрел на отца, но тот не ответил. Просто крепче обнял его. Мама тоже ничего не сказала. Она только уткнулась лицом в плечо папы, и Матвей заметил, как из её глаз текли слёзы.

(Почему они плачут, если всё закончилось? Ведь теперь всё хорошо…)

Мальчик вздохнул и закрыл глаза. В голове его всё ещё звучали крики людей, а гул взрыва где-то вдали отдавался в ушах. Но он представлял себе другое. Утро, озеро, солнечный свет и Бандита, который бежит рядом, весело подпрыгивая на своих коротких лапах.

Нарисованный праздник.

Мальчик сидел на жёсткой металлической кровати в углу большого зала бункера, обхватив колени руками. Ему было семь, и Новый год всегда казался чем-то волшебным, с подарками, ёлкой и запахом мандаринов. Но тот мир, где праздники были радостными и тёплыми, исчез несколько месяцев назад, когда небо стало чёрным от пепла. Теперь их мир ограничивался четырьмя толстыми стенами и гулом генераторов, которые никогда не замолкали.

В бункере было около двухсот человек. Они все находились вместе, но каждый чувствовал себя ужасно одиноким. Холодные коридоры, запах сырости и слабый свет ламп, которые едва освещали тесные комнаты. Многие болели: кашель был повсюду. Лекарств оставалось всё меньше, как и еды. Люди сидели в ожидании, не зная, что будет дальше. Время тянулось бесконечно, и каждый новый день был похож на предыдущий.

Ходили слухи, что наверху не осталось ничего. Город, в котором они когда-то жили, превратился в безжизненную пустыню. Говорили, что всё сгорело — дома, деревья, дороги. Земля треснула,