было. Лишь стая ворон, кружившая в багровом небе, казалась единственными хозяевами этого мира.

И тут его осенило. Завтра. В школе должна была быть викторина по астрономии. Он так долго готовился, рылся в книгах о Марсе, о туманностях, о красных гигантах. И он обещал Лизе Роджерс помочь с ее проектом. Лиза с ее серьезными глазами за толстыми стеклами очков.

Юноша думал, что завтра увидит ее в коридоре. Она улыбнется своей сдержанной улыбкой. Скажет: «Спасибо за конспект». А он будет кивать, как идиот, и не найдёт слов. А теперь… где она? В городе у шерифа? Жива ли?

Мысль обжигала изнутри, острая и беспомощная. Парень сжал кулаки, глядя на багровый восток. Конец мира оказался не огненным шаром, испепеляющим все на своем пути, а тихой, ползучей паникой и мыслью о девушке, которую он, возможно, больше никогда не увидит.

День тянулся, как клей, медленный и густо. Багровый отблеск на востоке не исчезал, он лишь неспешно бледнел, растворяясь в грязно-желтой дымке, затянувшей небо. Генератор продолжал тарахтеть, питая радио, которое теперь лишь шипело, словно змея, выдавшая все свои секреты.

Марта не унималась. Она металась по дому, то замирая у окна с расширенными от ужаса зрачками, то падая на колени в центре гостиной, воздевая руки к потолку.

— И умирал я, и вот, стою пред престолом! И видел я мертвых, малых и великих… и судимы были мертвые по написанному в книгах!

Голос женщины срывался на визг, полный надрыва.

— Это они! Мертвые из-под престола! Их зовут на суд!

Джек, сидя за столом и чистя винтовку, сжал губы так, что они побелели. Мышцы на его скулах напряглись.

— Марта, хватит.

Его голос был низким и усталым, но в нем зазвенела сталь.

— Суда нет. Есть война. Глупая, проклятая война, которая докатилась и до нас. Тебе не надоело пугать сына?

Этан, стоявший у притолоки, вздрогнул. Парня пугала не мать, а та ледяная пустота, которая зияла за ее словами. Но в его сердце клокотала жалость. Он видел не пророчицу апокалипсиса, а свою мать, ту самую, что когда-то пела ему колыбельные и целовала в лоб перед сном. Теперь ее разум тонул в огне Откровения Иоанна.

— Пап, она не специально, — тихо сказал он. — Она просто… Верит.

— Вера — одно, а истерика — другое, — отрезал Джек, резко вставляя обойму. — От веры не отказываются жратву в бункер таскать. А от истерики, никакого толку.

Марта услышала это. Она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнула обида, смешанная с фанатичной уверенностью.

— Ты не видишь, Джек? Ты слепой! «И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное». Мы должны быть готовы предстать! Мы должны очистить свои души, а не запасаться тушенкой, словно кроты!

— Чтобы очищенные души сдохли с голоду через неделю?

Мужчина с грохотом положил винтовку на стол.

— Прекрати, Марта. Твои псалмы не согреют нас, когда ударит мороз, и не накормят, когда кончатся припасы. Иди, помоги Этану перетащить мешки с зерном из сарая. Польза будет хоть какая.

Но Марта лишь покачала головой, смотря на него с высоты своего мистического прозрения.

— Суета сует. Все это, суета. «И времени уже не будет». Слышишь? Времени больше нет. Есть только Вечность, что стучится в нашу дверь.

Она снова отвернулась к окну, шепча отрывки из Псалтыри. Джек с силой провел ладонью по лицу. Юноша видел, как дрогнули натруженные пальцы отца. Это было страшнее, чем крики. Молчаливое отчаяние родителя, который всегда знал, что делать, и теперь столкнулся с безумием, которое нельзя было починить или пристрелить.

— Ладно, — тихо сказал Джек, обращаясь к сыну. — Без нее обойдемся. Пошли.

Они вышли во двор. Воздух был неподвижным и густым, пахло пылью и чем-то едким, чуждым. Белла, вместо того чтобы вилять хвостом, лишь глухо тявкнула и прижалась к ногам Этана.

Они уже заканчивали переносить последние ящики в подвал старого бункера, когда Этан замер, прислушиваясь. Сквозь гул в ушах и тревожное молчание мира он уловил другой звук. Отдаленный, но настойчивый. Рокот мотора.

— Пап, — тронул он отца за рукав. — Слышишь?

Джек резко выпрямился. Рука инстинктивно потянулась к кобуре на поясе. Он прислушался, и его взгляд стал острым, как у старого волка, учуявшего опасность.

— Слышу.

Мотор приближался. Это был неровный, надрывный рев старого двигателя, работающего на пределе. Этан, забыв про усталость и страх матери, уставился на поворот дороги, скрытый холмом. Сердце бешено колотилось. Кто это? Мародеры? Выжившие? Солдаты?

И тогда из-за поворота выполз старый, покрытый пылью и копотью пикап шерифа. Он двигался медленно, будто призрак. И когда он подъехал к воротам, Этан увидел, что одно стекло было треснуто, а кузов исцарапан, точно его хлестали стальными прутьями.

Мотор заглох. Воцарилась тишина. Затем скрипнула дверца. Из машины, медленно, словно каждое движение давалось огромной ценой, выбрался шериф Делл Роджерс. Его лицо, обычно красное и добродушное, было серым и обвисшим, а в глазах стояла такая усталость, что казалось, он вот-вот рухнет.

А потом Этан увидел ее. С пассажирской стороны вышла Лиза. Она была в тех же джинсах и свитере, что и в его мыслях, но теперь одежда была в пыли. Через плечо был перекинут рюкзак. В одной руке она сжимала свой потрепанный блокнот так крепко, что костяшки пальцев побелели. Лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, но губы плотно сжаты, а взгляд из-под очков был прямым и ясным. Она была жива.

Этан застыл у колодца, не в силах пошевелиться. Весь мир сузился до одной этой точки. До хрупкой фигуры девушки, стоящей у их ворот. Все страхи, все безумие матери, вся тяжесть нового мира, все это отступило, сменившись одним всепоглощающим облегчением. Она была здесь. Живая.

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышла Марта. Увидев шерифа и Лизу, она не удивилась, а лишь медленно перекрестилась, словно встречала давно ожидаемых, пусть и скорбных, гостей.

— Делл, — прозвучал твердо голос Джека, но без обычной приветливости. — Рассказывай.

Шериф тяжело опустился на ступеньку крыльца, сгорбившись. Лиза молча стояла рядом, и Этан поймал ее взгляд. В нем была не детская растерянность,