«…повторяем для всех, кто может слышать. Это запись передачи от группы выживших из Денвера. Восточное побережье… считать утраченным. Уровень радиации в Филадельфии, Балтиморе, всех прилегающих территориях превышает критические нормы в сотни раз. Ветры разносят заражение вглубь континента. Рекомендуется не выходить на поверхность без крайней необходимости в течение минимум двух недель…»

Голос сделал паузу, слышно было лишь потрескивание эфира.

«…в городах, не затронутых прямыми ударами, ситуация не лучше. Массовые беспорядки, мародерство, коллапс инфраструктуры. Нет воды, нет света, нет медикаментов. Закона больше нет. Повторяю, централизованной власти не существует. Вы остались одни. Ваша главная задача, выжить. Не доверяйте незнакомцам. Экономьте ресурсы. Мы будем выходить в эфир на этой частоте каждый день в 08:00 по стандартному тихоокеанскому времени… пока хватит сил. Берегите себя».

Радио снова захлебнулось шипением. Джек выключил его, экономя заряд аккумулятора.

В наступившей тишине Этан попытался представить себе эти картины. Не просто слова «коллапс» или «радиация», а конкретные образы. Пустые автострады, забитые брошенными машинами. Супермаркеты с выбитыми витринами, по темным залам которых бродят тени бывших людей. И тишина. Такая же гробовая, как в их бункере, только растянутая на тысячи миль.

Марта, не обращая внимания на леденящие душу новости, встала на колени на своем матрасе, воздев руки. Ее голос, сначала тихий, начал набирать силу:

— Спаси нас, Господи, от огня и меча, от глада и мора, от смертоносной язвы…

Этан перевел взгляд на Лизу. Она сидела неподалеку, обняв себя за колени, и смотрела в одну точку на противоположной стене. Лицо девушки было непроницаемым, но он видел, как напряжены ее пальцы. В позе читалась такая отчаянная сосредоточенность, словно она силой воли удерживала хрупкую скорлупку их убежища от трещин, грозящих разверзнуться и поглотить их в хаосе внешнего мира.

С каждым днем, отмеренным не солнцем, а скупыми глотками воды и порциями еды, реальность в бункере начинала двоиться. Физический дискомфорт, сковывающая тело сырость, вечный озноб и пустота в желудке, отступал на второй план перед дискомфортом психическим. Марта окончательно уплыла в мир своих видений. Безумие обрело странную, мистическую завершенность.

Она больше не предрекала огонь и серу. Теперь она говорила о тихом, внутреннем очищении. Однажды за утренней скудной трапезой она положила руку на канистру с водой. Глаза женщины горели неестественным блеском.

— Это не просто вода, — прошептала она, и ее голос зазвенел в тишине. — Это испытание. Каждый глоток, принятый без благодарности в сердце, каждый кусок хлеба, съеденный без мыслей о покаянии, отдаляет нас от спасения. Мы — избранные. Нам дан шанс очиститься через лишения.

Джек мрачно хмыкнул и отпил из своей кружки, демонстративно не глядя на нее. Но Этан заметил, как дрогнула рука Лизы, прежде чем она поднесла ко рту свою порцию. Шериф Делл лишь тяжело вздохнул, глядя в пол.

Безумие Марты не было агрессивным. Оно было обволакивающим, как туман. Она завела толстую тетрадь в картонной обложке, подписанную «Книга Откровений Марты». Днями, при тусклом свете лампочки, она скрипела карандашом, записывая видения. Этан однажды украдкой заглянул в нее и увидел странные определения: Лиза, «дева с очами истины, что видит суть вещей». Он сам, «пастырь последнего стада, хранящий тишину в сердце». Джек, «камень, на котором рушится старый мир, но не выдерживает тяжести нового». Шериф Делл, «грешник, но с сердцем, открытым для милости, ибо привел агнца к ограде».

Самым тревожным было другое. Запасы еды и воды таяли быстрее, чем должны были. Сначала Джек списывал это на ошибку в расчетах, но однажды ночью Этан, мучимый жаждой, увидел, как тень матери крадется к полкам. Она не жадно хватала припасы, а совершала некий ритуал: нашептывала над сухарями, крестила канистру с водой, а затем делала несколько мелких глотков.

— Ангелы приходят ко мне во сне и велят есть и пить, ибо я, сосуд Откровения, — объяснила она ему наутро, и в ее глазах не было ни капли лукавства, только святая уверенность.

Мать принялась раздавать «святую воду», ту самую, над которой шептала молитвы. Джек наотрез отказывался, Делл брал из вежливости, но не пил. Этан, видя молящий взгляд матери, иногда делал вид, что отпивает. Но Лиза… Лиза, к огромному удивлению, стала ее летописцем. Она сидела в углу со своим блокнотом, и рядом с формулами по физике и звездными картами появлялись аккуратные записи:

«День седьмой. Марта говорит, что голод — это свеча, выжигающая грех из души. Что через две недели небеса откроются не как место, а как состояние. Мы не вознесемся, но наши души станут чистыми, и мы сможем выйти в новый мир».

Как-то ночью Этан не мог уснуть. Воздух был спертым и тяжелым. Он увидел, что Лиза не спит. Она сидела у тускло горящей лампочки, и тихо, почти беззвучно, читала вслух отрывок из тетради матери, которую та оставила на матрасе:

— И будет день четырнадцатый, и откроется дверь не железная, но сердечная. И выйдут они не в пепел, но в рассвет, ибо очи их будут чисты от слёз, а души, от страха.

Этан тихо подошел и сел рядом. Плечи соприкоснулись.

— Ты веришь в этот бред? — спросил он, глядя на ее профиль, освещенный желтоватым светом.

Девушка медленно покачала головой, не отрывая взгляда от строк.

— Нет, — ответила она тихо и очень четко. — Но я верю, что нам нужно дожить до четырнадцатого дня. А если для этого твоя мать должна думать, что мы, избранные… пусть думает. Это ее способ не сойти с ума окончательно. И, возможно, наш тоже.

Они сидели молча, плечом к плечу, в гробовой тишине бункера. Впервые за все дни между ними не было неловкости или стеснения. Имелось только хрупкое, но прочное понимание, тонкая нить доверия, протянутая сквозь мрак их общего заточения. В этом полумраке, под аккомпанемент храпа шерифа и тихого бреда Марты, они нашли нечто, что было сильнее страха, тихую солидарность тех, кто продолжает бороться за рассвет, даже не веря в него.

Наступило утро четырнадцатого дня. Марта поднялась первой. Она совершила некий подобие омовения из скудного запаса воды, надела свое единственное чистое платье, давно припасенное «на особый случай», и зажгла одну из свечей. Дрожащий огонек отбросил на стены гигантские, пляшущие тени, превращая бетонную гробницу в подобие храма.