И теперь на планете воцарилась новая эра. Эра тишины. Тишины, в которой больше не слышно гула самолетов, гудков машин, смеха детей. Тишины, нарушаемой лишь ветром, шуршащим пеплом по руинам былых столиц, да редкими выстрелами в темноте, последними судорогами умирающей цивилизации.

Они не напали первыми. Они ответили последними. И в этой фразе, ставшей их эпитафией, не было ни правых, ни виноватых. Был лишь страшный, окончательный и бесполезный итог. Тишина. Вечная, всепоглощающая тишина, в которой замерла история человечества.

Глава 9

Зрители в раю. Шесть лет спустя.

Солнце снова стояло в зените над Копакабаной, но его свет был больным, желтушным. Он не сжигал кожу жаркими поцелуями, как раньше, а лишь бессильно скользил по земле, с трудом пробиваясь сквозь вечную сероватую пелену, намертво затянувшую небо. Свет ложился на пляж тусклыми, безжизненными пятнами, не отбрасывая почти никаких теней, словно сам воздух выцвел и выгорел. Песок, когда-то ослепительное, раскаленное золото, приятно обжигавшее босые ступни, теперь был холодным и сыпучим, как пепел. И он действительно был смешан с пеплом. Тонкий, едва заметный слой серой пыли покрывал все вокруг, принесенный предательскими ветрами с севера, с тех мест, где когда-то кипела жизнь.

Океан больше не был бирюзовым. Его мутные, серо-зеленые волны двигались лениво и бесцельно, с тихим, похожим на предсмертный хрип, шелестом накатывая на берег. Они выносили не ракушки и не пену, а клубки скользких, почерневших водорослей, истачавших горький, тошнотворный запах йода и разложения. На горизонте, как и прежде, темнел вечный силуэт Сахарной головы, но теперь его поросшие склоны были обвиты тонкими, жилистыми струйками дыма. Это горели бесчисленные костры в трущобах, которые, как болезненный паразит, продолжали цепляться за каменные бока горы, даже когда сам организм-хозяин был уже мертв.

Музыка давно умерла. Никто больше не играл босса-нову. Её ритмы растворились в томленом, спертом воздухе. Никто не продавал ледяную кайпиринью в высоких бокалах, не слышно было звона льда и смеха. Исчезли загорелые туристы, исчезли их восторженные крики и щелчки фотоаппаратов. Исчезли тела, игравшие в волейбол, их упругие, сияющие мускулы скрылись под слоями грязи и рваной одежды. Лишь редкие, одинокие фигуры, сгорбленные под тяжестью нового бытия, бродили вдоль кромки воды, выискивая глазами что-то съедобное. Ценный обломок, выброшенный морем, или дохлую, вспученную рыбу, если повезет.

Среди них была и Лавиния Соуза Монтейру. В свои двадцать три года она выглядела на все тридцать пять. Коротко стриженные волосы, заплетенные в тугие, практичные косички, не скрывали худого, вытянутого лица, приобретшего землисто-серый оттенок от хронического недостатка солнца, того самого, настоящего солнца и скудных витаминов. На ней была потрепанная армейская куртка с выцветшими, но еще угадываемыми нашивками, штаны с грубыми заплатами на коленях и сандалии, вырезанные ножом из старой автомобильной покрышки. На поясе висел нож в самодельных ножнах и металлическая фляга, бившаяся при ходьбе о бедро. В руках она несла пластиковое ведро, до половины наполненное скользкой, неприглядной морской капустой.

Она остановилась у останков бывшего пляжного бара «Киоске ду Зе». Ржавый металлический каркас кое-как обтягивал пропитанный влагой и пылью брезент, а на прибитой к нему доске было коряво выведено мелом: «ÁGUA, 3 RAÇÕES». Вода, 3 рациона. Внутри, в тени, на ящике из-под патронов сидел морщинистый, как печеное яблоко, старик по имени Руй. Когда-то он тридцать лет проработал официантом в роскошном отеле Copacabana Palace, идеально выдерживая дистанцию и носил фрак. Теперь он торговал дистиллированной водой, обменивая ее на «раци», новую валюту выжившей Бразилии, введенную после того, как реал превратился в бесполезную цветную бумагу.

Лавиния молча протянула старику два мятых, пропитанных её потом талона. Тот медленно кивнул, взял ее флягу и из большого глиняного кувшина с воронкой налил в нее ровно до половины. Жидкость была прохладной, и Лавиния почувствовала, как сжимается от желания выпить все сразу. Но девушка лишь сделала несколько медленных, экономных глотков, задерживая драгоценную влагу во рту. Каждый глоток был на вес золота.

— С севера ничего? — тихо спросила она, закручивая крышку фляги, куда перелила остатки воды.

Старик Руй безнадежно махнул рукой в сторону океана.

— Только дохлая медуза да пластик. Ветер все с той же стороны. Несильный, но несет тухлятину. Не жди, девочка. Нечего там ждать.

Она ничего не ответила, лишь кивнула и, взяв ведро в другую руку, двинулась дальше по пляжу. Взгляд голубых глаз скользнул по линии прибоя, выхватывая знакомые детали. Обломок лодки, вросший в песок, скелет огромной чайки, белеющий, как известняк. Мир не умер в тот день шесть лет назад. Он просто начал медленно, неотвратимо задыхаться. Бомбы упали далеко, в Европе, Азии, России, Северной Америке. Их огненные грибы не вздымались над Корковадо, а световые вспышки не ослепляли жителей Ипанемы. Но ветер, тот самый, что когда-то приносил с океана долгожданную прохладу, принес с собой невидимую, коварную смерть, молчаливого убийцу, проникающего в воду, в почву, в легкие. А голод пришел следом, с двух сторон сразу: и с моря, где рыба стала ядовитой и редкой, и с суши, где урожаи в плодородных южных штатах погибли под едкими черными дождями. Кофе, гордость и душа Бразилии, больше не рос. Апельсины, сочные и золотистые, можно было найти только в закрытых, герметичных теплицах под специальными фильтрами, построенными для новой элиты, и стоили они целое состояние в тех же «раци». Бразилия не была целью. В глобальной игре титанов ей отвели роль статиста. Но именно она стала братской могилой для миллионов беженцев, сломленных стеной океана, и тюрьмой без решеток для тех, кто имел несчастье здесь остаться.

***

Когда-то у Лавинии была другая жизнь. Не просто другая, а чужая, как будто подсмотренная у кого-то, у совсем незнакомой девушке. Отец, дoutор Фернандо Соуза Монтейру, владел сетью частных клиник «Меди-Монтейру», чьи логотипы красовались на самых фешенебельных улицах Рио. Его имя, отпечатанное на глянцевых визитках, открывало любые двери. Мать, Изабелла, являлась самой настоящей светской львицей, чья жизнь представляла собой бесконечный, ослепительный карнавал. Она обожала вернисажи в Париже, где ее фотографировали для глянца, и казино в Монако, где она с легкой, изящной улыбкой проигрывала суммы, способные содержать небольшую фавелу.

Их особняк в Жардин-Ботанико являлся не просто домом, а заявкой на богатство и роскошь. Белоснежный, в стиле модерн, он прятался за высокими стенами, увитыми бугенвиллией. Внутри царил холодок кондиционированного воздуха, смешанный с ароматами полированного мрамора и дорогого парфюма. Полы