— Ко многому. Мы не можем ощущать вкус, как ты. Мы не чувствуем запахи. Нам не нужна еда. Мы видим восход солнца, и он оставляет нас равнодушными. Но поскольку наша деревня скоро погибнет, близок и наш конец, и мы тоже начнем ощущать вкусы и запахи. И научимся чувствовать.

— Это пугает его, да? — тихо спросила я. — Я имею в виду Нана.

— Когда ты ничего не чувствовал в течение тысячелетий, это ошеломляет.

Ли закинул руки за голову.

— Расскажи мне что-нибудь, Лена. Расскажи, что значит быть человеком.

Его просьба застала меня врасплох.

— Что именно тебе интересно?

— Все. Абсолютно все. Я смотрю на тебя и на Соль и будто вижу чудеса. Вы такие сложные, такие ранимые, но при этом цельные. Я не могу все это как следует выразить.

Подумав, я вытащила из куртки блокнот и сделала то, что у меня получалось лучше всего: стала рассказывать с помощью куска угля. Передавать ту человечность, узнать о которой так жаждал бог Луны.

Ли наклонился ко мне, освещая темноту, пока я рисовала. Когда я мельком на него взглянула, то заметила в его серых глазах восхищение. У него было выражение лица ребенка, который впервые увидел сверкающее море, впервые прикоснулся к мелкозернистому песку и перебирал его.

— Это трудно объяснить, — наконец призналась я и протянула ему лист бумаги.

Он взял его и принялся изучать мои рисунки. Я наклонилась к нему и показала на верхний правый угол.

— Иногда быть человеком — это ощущать себя как георгин: ты огненного цвета и тянешься к солнцу. И чувствуешь, как ветер шевелит твои лепестки. А иногда ты просто лежишь под звездным небом или бываешь в удивительных местах. В мечтах или наяву.

В нижнем конце листа бумаги я нарисовала съежившуюся женскую фигурку, сидящую на скале, опустив взгляд.

Ли дотронулся до лица женщины.

— Иногда ты не можешь поднять взгляд к небу, даже если оно близко, потому что у тебя больше нет сил. Потому что некоторые люди ломаются из-за того, что они люди.

Я смотрела на лунный свет Ли, покрывавший поверхность реки, как одеяло.

— Иногда жизнь сладка, но ты не чувствуешь ее сладости. Иногда бывает холодно, но ты не мерзнешь. Иногда бывает шумно, но ты ничего не слышишь. Иногда у тебя есть все — и ничего.

После недолгого молчания бог спросил:

— Каково это — потерять кого-то?

Я судорожно сжала в пальцах кусок угля:

— Это как осколок. Некоторые говорят, что время лечит все раны. Но иногда время просто прорезает тебе кожу и загоняет этот осколок глубоко в плоть. И оставляет уродливый шрам.

Словно сам по себе уголь набросал очертания офренды на листе бумаги, все еще лежащем на коленях у Ли. Алтарь смерти украшали флор-де-муэрто.

— Ты боишься, что жизнь никогда не закончится. — Голос у меня прервался. — А мы боимся, что она однажды закончится.

Я повертела в пальцах уголь.

— Оба эти страха способны сломать — это может быть тяжким бременем.

Когда я снова повернулась к Ли, то не поверила своим глазам. Бог Луны плакал.

— О господи. — Я поспешно бросила уголь. — Что случилось?

— Ничего. Это просто… — Ли судорожно вздохнул. — Больно, Лена. Это так чертовски больно. Иногда… Иногда мне кажется, что я задыхаюсь. Хотя боги не могут задыхаться. Такое чувство, что я тону.

Не осознавая, что делаю, я положила руку ему на щеку и мягко повернула лицом к себе, и на реке исчезли отблески его света.

— Это тоже очень человеческое чувство, — прошептала я.

И осторожно смахнула его слезы, оставив на бледной коже угольно-черные следы. Подозревал ли Нан о тенях за светом Ли, о слезах за его улыбкой? Что, если...

Внезапно бог Луны притянул меня к себе так сильно, что я испуганно вскрикнула.

Прошло мгновение, прежде чем я осмелилась осторожно его обнять и прижаться лбом к его плечу. Некоторое время мы просто сидели, прижавшись друг к другу. Бог, который жаждал конца, и человек, который боялся конца.

Когда в последний раз меня кто-нибудь так обнимал, кроме Марисоль? Когда в последний раз кто-то так искренне открывал мне все свои раны, показывал все шрамы? И когда Ли перестал быть для меня чужим?

***

Через некоторое время мы вернулись в пещеру и увидели, что Нан и Марисоль поглощены каким-то на редкость вздорным спором.

— Последний раз говорю: меня не волнует, сколько у тебя поклонников! — рявкнул Нан.

— Подписчиков, Арагорн. Подписчиков.

— Ты очень необычная старуха.

— Это самое доброе, что ты мне до сих пор говорил. Думаю, все-таки я тебе нравлюсь. Поэтому ты и притащил новый ингалятор.

— Логика у тебя хромает, — возразил Нан.

— Что такое подписчики? — шепотом спросил меня Ли.

— Одна из многих бесполезных для человечества вещей, — тихо ответила я.

Удивительно хороший слух абуэлы расслышал мой шепот. Она тут же перевела взгляд на меня.

— Осторожно, де Хесус. Или я скормлю все свои пан дульсе этой зайчихе, когда мы вернемся домой.

Домой.

Я подсела к ней, подтянула колени к груди и опустила голову ей на плечо. Марисоль большим пальцем поглаживала меня по руке, с отсутствующим видом уставившись в какую-то заметную только ей точку вдалеке.

— Мне кажется, миха, что я начинаю все забывать.

Я обеспокоенно подняла голову:

— А свои фонарики из тыквы помнишь? А танцы помнишь?

— Ты же знаешь, что я всегда ненавидела танцы, — нахмурилась абуэла. А потом погладила меня пальцами по подбородку. — Но мне нравится смотреть, как ты танцуешь.

Она наклонилась вперед и коснулась моего лба своим.

— Потанцуй для меня.

— В этом костюме? Это, наверное, будет выглядеть странно, абуэла. К тому же без мариачи13 или хотя бы гитары я не уверена, что попаду в такт.

— Думаешь, эти двое, — Марисоль кивнула в сторону богов, — имеют хоть какое-то представление о том, как правильно танцевать? Танцуй, Елена. Покажи мне, как ты летаешь.

И я начала танцевать. Для абуэлы. Я вытягивала руки, пытаясь схватить юбку, но ее не было, и они хватали пустоту. Только обувь у меня была похожа на ту, что я надевала, когда танцевала харабе14 с Матео или Мигелем. В то время, когда мой мир еще светился всеми красками.

— Это история любви, — объяснила я богам, которые с изумленным интересом наблюдали, как медленно прохожу восемь шагов харабе, чтобы вернуть телу ощущение танца. — О двух влюбленных, которые должны преодолеть препятствия, чтобы соединиться. Эти шаги танца символизируют скачущую лошадь, на которой мужчина добирается до своей возлюбленной.

— Человеческий танец изображает лошадь? — восхищенно переспросил Ли. — Потрясающе.

Шаги у меня были неуверенными и довольно неуклюжими. После многих лет отсутствия практики я почти разучилась танцевать. Несколько раз мне приходилось останавливаться, вспоминая следующие шаги, поэтому последовательность движений не была плавной. И мои израненные ноги тоже не особенно помогали показать качественный танец.

В какой-то момент я заметила, что за мной наблюдает Иса.

Я с улыбкой подошла к ней.

— Потанцуешь со мной?

И она начала танцевать.

Когда я увидела, как Иса повторяет мои шаги и у нее получается нечто свое, особенное, у меня потеплело на сердце. Она танцевала намного лучше, чем я в ее возрасте.

— Я хочу посмотреть, как танцуют в паре, — объявил Ли через некоторое время, когда я опять начала танцевать одна. — Нан, возьми-ка ноги в ру…

Прежде чем он закончил фразу, я схватила бога Луны и притянула его к себе. Показав ему, как держать руки, я прошла с ним шаги танца для мужчины-партнера. Сначала медленно, потом в моих движениях появилась беззаботность и свобода. Ли смеялся, повторяя за мной шаги.

— Это тоже часть человеческой жизни, — прошептала я ему. — Забыться. Потерять себя в танце.

— Я не чувствую, что теряю себя. —