на ближайший стул. Захотелось крикнуть: «Хватит, ладно, я поняла!» – но дурацкое любопытство заставило захлопнуть рот, и зубы клацнули так, что аж в глаз отдалось. Да и тетка, кажется, милосердием страдать не собиралась, все так же в глаза смотрела да продолжала:

– Все она в обмороки падала, акушерки обе сказали, что, видимо, дите мертвым родится. И не смогла я такую плату отдать за ее побегушки. Сначала добром ее уговаривала амулет отдать, но не получилось. Тогда просто с шеи сорвала и разбила.

Джейлис открыла рот и тут же закрыла его обратно. В самом деле, не спасибо же говорить. Ей было жарко, тоскливо и очень, очень себя жалко, потому что она, конечно, никогда не была той дочерью, о какой можно мечтать, но мама на тот момент об этом не знала, да и променять по собственному желанию созданную жизнь на фальшивую, навеянную магией любовь…

– Но это не помогло, – добавила тетка. – Колдовство-то свершилось уже. Плату нужно было отдать. Пришлось придумывать, что перевесит.

– Ты что же… магию свою за меня отдала? – не дыша, прошептала Джейлис. Тетка поморщилась и передернула плечами.

– На свой счет не принимай только, коза. Знала бы, какой ты дурочкой получишься, никогда б так не поступила. И вообще я не для того тебе это рассказываю, чтоб ты порадовалась, что еще до рождения тебя все спасают. А для того, чтобы ты уже отстала от своих темных магов. Любая магия свою плату берет, и чаще всего – кровью. Да еще и неожиданной. Сейчас тебе все смешным кажется, но когда я тут в пене задергаюсь, уже поздно будет. Поняла? – тетка наставила на нее толстый, украшенный кольцами палец, и какое-то время Джейлис бездумно на него смотрела.

– Угу, – выдавила она наконец.

– Поклянись мне, Джейлис, – продолжила тетка. – Поклянись, что колдовать больше не будешь. Я тебя всем премудростям научила, на хлеб да сыр уж как-нибудь хватит. А дальше лезть не надо, себе дороже.

Воздух вокруг вдруг стал холодным, звенящим и ожидающим. Что-то подобное происходило совсем недавно, когда Эйлерт клялся ей, что не будет подглядывать, и именно из-за этого ощущения Джейлис поняла: сейчас не получится дипломатично улизнуть, покивать и поступить по-своему. Все, что она скажет сейчас, станет правдой со всеми возможными последствиями.

Что, кстати, вполне себе доказывало, что магию у тетки если и забрали, то не полностью, но эту мысль Джейлис откинула как не самую в данный момент важную.

– Тетушка Эльсе, я тебе правда очень, очень благодарна. И очень тебя люблю. – Кажется, такого она ей вообще никогда раньше не говорила, и теперь от слов вдруг стало разом горько и сладко, и на глаза навернулись глупые детские слезы. – Но прости, пожалуйста, не могу. Это самая важная моя часть. И я заплачу, чем нужно.

Воздух вокруг едва уловимо дрогнул, и лицо тетки разом стало белее мела, но она ничего не сказала, только бородавка на ее подбородке мелко-мелко затряслась.

– Пойдем лучше суп есть, – улыбнулась Джейлис и, вскочив, побыстрее бросилась на кухню.

Глава девятая

После ритуала и реки все они были сами не свои. Учитель молчал всю дорогу обратно и, стоило переступить порог мельницы, просто растворился в воздухе, будто его и не было. Стефан, обнаружившийся в спальне (Эйлерт выдохнул с облегчением, потому что молодой и расстроенный маг – сочетание прескверное), швырнул в них подушкой и с головой завернулся в свое звездное покрывало. Марко вроде бы держался, даже рассуждал о том, что именно они сделали не так и чем могла быть та странная серебряная нить, но в спальне тоже словно бы сгорел до головешки, завалился на кровать и забылся неспокойным сном.

Честно говоря, Эйлерту было стыдно. Возможно, все просто так совпало, но вообще-то настолько мощный ритуал можно было бы и отложить до более спокойных времен.

Только ведь ему правда было невыносимо. Совсем. Эйлерт осторожно ощупал шею, прислушиваясь к ощущениям. Он представлял себе родительскую любовь ошейником с поводком, затягивающимся все сильнее. Перекрывающим воздух. Не дающим жить. Теперь, казалось, на шее висели только его обрывки. Страшная, зыбкая, но – свобода.

Это того стоило.

Но стыд все равно оставался. Наверное, он никогда не уйдет полностью. Даже хорошие в целом люди вроде Стефана будут округлять глаза и говорить, что у мага столько самых разных возможностей решить любые проблемы, что только полный идиот выберет из них окончательный разрыв с семьей. Да что там Стефан – наверняка даже учитель так думает. Каждая хтонь, все явные и неявные силы, лесные и мертвые духи – все смотрят на него с молчаливым осуждением.

Но все равно, получи Эйлерт выбор вновь – он сделал бы то же самое.

В последний раз он видел родителей год назад. Сначала в окна начали залетать почтовые голуби, и мельница никак на них не реагировала. В целом, это было логично: трудно представить, какую угрозу могли нести птицы. Учитель тогда объяснил, что, даже будь у них дополнительная защита, любой темный маг способен отыскать мельницу не самым сложным заклятием. У отца же было достаточно денег, власти и ума, чтобы найти, что предложить кому-то вполне могущественному. В конце концов, барон ван Маурик входил в Совет и каждый месяц встречался с королем – тот пусть и не обладал особой властью, но имел родственные связи буквально со всеми, а потому был вхож в любые благородные дома.

Еще сто лет назад, до ужасного пожара, уничтожившего все магическое наследие, когда и аристократия была могущественней, и маги не боялись вмешиваться в дела обычных людей, рядом со многими замками стояли мельницы. Иногда эти придворные маги по счастливой случайности оказывались младшими сыновьями хозяина земель.

Так что старинные артефакты сейчас куда легче было найти в сокровищнице, а не на останках мертвых мельниц.

К тому же, пусть и считалось, что темные маги больше никогда не будут вмешиваться в государственные дела, нужно было быть очень, очень наивным человеком, чтобы в это верить.

В тот день повсюду тоже лежал снег, но воздух уже начинал пахнуть весной, как будто она дразнилась, высовывая из-за угла лохматую зеленую голову.

Эйлерт знал, что к ним должен прийти темный маг, и накануне почти не спал. Раньше он никогда их не видел, только читал о магах и мельницах все, что мог раздобыть, – а раздобыть удалось немногое. О магии словно не принято было говорить – как о смерти или тяжелой болезни. Ни его учителя, ни тем более родители не