Я мысленно присвистнул. Человек, который мог одним пальцем вмять в землю небольшую крепость, стоял на крыльце захолустной резиденции и терпеливо ждал, пока местный комендант закончит перед ним расшаркиваться. Это было примерно так же естественно, как увидеть боевого медведя на детском утреннике: вроде бы все живы, но вопросов больше, чем ответов.

Рядом с ним стояла Мира, и я не сразу её узнал, потому что привык видеть химеру-гепарда в походной коже и с когтями наготове, а не в чёрном вечернем платье, от которого у половины мужчин на крыльце, включая Гнедича, судя по всему, одновременно отказали все когнитивные функции.

Платье было пошито кем-то, кто прекрасно знал, как работать с одеждой для химер: ткань облегала кошачью фигуру так, будто сдалась без боя и просто повторила каждый изгиб, а на бедре шёл изящный шёлковый карман-петля, в который хвост улёгся тугой спиралью, обвившись вокруг бедра, и смотрелся при этом не как досадная звериная деталь, которую пришлось куда-то деть, а как продуманная часть силуэта, от которой взгляд скользил ниже строго по маршруту, намеченному портным.

Что, чёрт возьми, глава Длани Императора делает в нашей дыре? И почему он приехал вместе с Мирой?

Но додумать я не успел, потому что рядом со мной раздался звук, с которым когти скребут по дереву, и я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сизый срывается со своего места. Жёлтые глаза полыхнули такой отчаянной, щенячьей радостью, что на секунду в нём не осталось ничего от нахального, языкастого паразита, который полвечера терроризировал официантов и выносил мозг каждому, кто имел несчастье оказаться рядом. Был только голубь, который увидел единственного человека на свете, способного вернуть ему то, что он потерял.

— Сизый, стой!

Бесполезно. С тем же успехом можно было попросить голодного волка отойти от туши и подумать о вегетарианстве. Пернатый прошёл сквозь толпу гостей как нож сквозь масло, опрокинув по дороге поднос с бокалами и чиновника средней упитанности, и вылетел в распахнутые двери резиденции, оставив за собой звон стекла, возмущённый вопль и дорожку из серо-сизых перьев на паркете.

Я рванул следом, потому что выпускать Сизого в таком состоянии навстречу архимагу Длани Императора без присмотра было примерно так же разумно, как дать ребёнку заряженный арбалет и отвернуться.

На нагнать его получилось только на улице.

Мира стояла у подножия лестницы, и Сизый уже висел на ней, вцепившись когтями в рукав чёрного платья, и говорил, говорил, говорил, захлёбываясь словами так, будто тишина была его личным врагом.

— Мира! Мирка! Ты приехала! Я знал, я знал, что ты приедешь, я братану говорил, я говорил ему «она приедет, вот увидишь», а он такой «успокойся, Сизый», а я такой «не могу успокоиться, потому что Мира обещала», и ты приехала, ты реально приехала!

Он частил с такой скоростью, что слова налезали друг на друга, и клюв щёлкал между фразами, как трещотка в руках припадочного музыканта. Когти на рукаве Миры сжимались и разжимались, перья на загривке стояли дыбом, и весь он вибрировал с частотой, от которой, казалось, вот-вот развалится на составные части.

Стража у дверей дёрнулась было вперёд, но Громобой, стоявший в трёх шагах, поднял ладонь, и гвардейцы замерли на месте, будто их ноги приросли к камню. Что, учитывая специализацию архимага, было вполне возможно и в буквальном смысле. Сам Громобой наблюдал за Сизым с выражением, которое при большом воображении можно было принять за лёгкое веселье: уголок рта чуть дрогнул, светлые глаза прищурились, и в этом прищуре читалось что-то вроде «какой занятный персонаж…».

Гнедич за его спиной выглядел так, будто у него одновременно случился инфаркт, инсульт и приступ изжоги. Рот открывался и закрывался, но звуков не издавал, потому что ситуация, в которой химера-голубь висит на рукаве «высокого» представителя Союза Свободных Стай в присутствии главы Длани Императора, не была описана ни в одном учебнике этикета, и комендант просто не знал, какое выражение лица для неё полагается.

Впрочем, Мира сама разрядила ситуацию.

— Ну здравствуй, Сизый, — сказала она негромко. — Я тоже рада тебя видеть.

— Мира! Ну наконец-то! Я уже всех тут достал, братан не даст соврать, каждый день спрашивал, каждый день! А он мне «жди, Сизый, жди», а я жду, жду, с ума схожу, и вот ты тут, и я… — он сглотнул, клюв щёлкнул, и голос вдруг стал тише, острее. — Ты узнала? Ты нашла её? Ласка жива? Скажи, что жива, Мира, скажи, пожалуйста, ну скажи!

Голос на последних словах сорвался, и в нём не осталось ни нахальства, ни громкости, ни привычной клоунады, а было только одно: голый, незащищённый страх существа, которое боится услышать ответ на вопрос, который задаёт.

Мира не изменилась в лице.

— Нет… но у меня появилась хорошая зацепка.

Пернатый замер. Всё тело, которое секунду назад ходило ходуном, вдруг стало неподвижным, и только жёлтые глаза с вертикальными зрачками расширились так, что в них поместилось, кажется, всё крыльцо вместе с факелами и лестницей.

— Зацепка? — переспросил он шёпотом. — Это значит…

— Это значит, что у меня есть информация, — Мира чуть сжала его загривок. — Но об этом мы поговорим не здесь и не сейчас, а завтра. В спокойной обстановке. Я расскажу тебе всё, что удалось узнать.

— Но она жива⁈ Мира, просто скажи, она…

— Завтра, — повторила Мира, и в голосе появилась та мягкая, но непреклонная нота. — Я обещаю: завтра утром мы сядем, и я расскажу всё. Но сейчас мне нужно, чтобы ты потерпел ещё одну ночь. Ты справишься?

Сизый смотрел на неё, и я видел, как внутри него идёт война: отчаянное, рвущееся наружу желание узнать прямо сейчас, в эту секунду, здесь, на этом крыльце, билось о понимание того, что Мира не стала бы просить ждать без причины.

— Одну ночь, — выдохнул он наконец. — Ладно. Одну ночь. Но завтра, Мира. Ты обещала. Завтра утром. Я приду рано. Очень рано. Так рано, что петухи ещё спать будут. И ты мне всё расскажешь. Всё-всё. Без этих ваших умных словечек и без «ну, тут сложная ситуация». По-нормальному. Как есть. Договорились?

— Договорились, — сказала Мира, и улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня шевельнулось нехорошее предчувствие, потому что «хорошая зацепка» и «хорошие новости» были далеко не одно и то же, и Мира достаточно долго прожила на свете, чтобы знать