дисциплины. Учителя, конечно, другое. Учителя входят чинно. Но чувствуется, что и у них становится легче на душе, пусть только на десять минут. Или на двадцать, если перемена большая.

Я ещё не свой, но уже не совсем чужой, не инородное тело. Приживаюсь понемногу, как лишайник на камне. Ко мне приглядываются не без интереса, и уже кое-что разузнали, составили предварительный портрет. Учитель пения а) холост; б) фронтовик; в) из приличной семьи. Одет скромно, но чисто. Пьяным не видели — важный пункт. Общителен в меру, никому не навязывается, ни от кого не замыкается. Не жадный: когда собирали на похороны Люсе, учительнице младших классов, у которой мать умерла, дал целый червонец, не моргнув глазом. Не ленивый: уже устроился на подработку в «Карлушу». И очень, очень культурный: давеча встретили его на улице, он с пачкой книг шёл. Елизавета Кузьминична, библиотекарша «Карлуши», подтвердила — современными писателями интересуется, лауреатами Сталинской премии. Мол, на фронте не до литературы было, теперь самое время наверстывать. Усердный. Перспективный? Возможно.

Такой портрет, полагаю, составили мои коллеги-педагоги. Богини-педагогини, как у Ефремова. Я очень удачно купил в книжном его первый сборник, «Пять румбов», сорок пятого года. Книги тут не разлетаются: с деньгами у большинства не очень хорошо. Не до баловства. Но холостому фронтовику позволительно тратить на книги. Это вызывает не осуждение, а лёгкую, снисходительную зависть. Мол, прижмёт жизнь, посмотрим, сколько книг купишь.

Звонок на урок. Моё окно закрылось.

Сегодня я дал детям отдохнуть. Устали же после напряжённой контрольной. Я играл им простенькие мелодии, то минорные, то мажорные. И спрашивал лишь, где минор, и где мажор.

Дети слушали. Где ж им ещё слушать, если не на уроке? Радио? Да, Зуброво — город радиофицированный. Во многих — хотя далеко не во всех — домах и квартирах есть репродукторы, большие чёрные тарелки проводного вещания. Вещают они всё больше о перевыполнении планов и о коварной загранице, но бывают и концерты. Правда, музыка там чаще серьезная. И звук не очень громкий. Патефоны? Их ещё меньше, в моих классах у троих, я спрашивал. Но пластинок мало. И они бьются. И шипят сильнее, чем радио. Вот кино — это да! И громко, и песни замечательные. Только ходят в кино четвероклассники от счастливого случая к счастливому случаю. И дорого, и детей на вечерние сеансы не пускают, а дневные редко. А, главное, услышишь хорошую песню, а дальше? Писать в Москву, на радио, в концерты по заявкам? И пишут, но радио одно, а пишущих — вся страна!

И вот я — с баяном. Громко — да! И звук хороший. А, главное, все песни знаю! И, если класс себя хорошо ведёт, я сыграю одну-две мелодии по заявкам! Поэтому класс всегда ведет себя хорошо.

Играю я, а сам думаю.

По-прежнему никаких слухов о происшествии у Терновой старицы нет. Ни единого шёпота, ни единого даже намёка. Удивительно до крайности. Всё же — четыре тела разом. Даже в нынешние времена — немало. Герой Советского Союза погиб, гордость города. При загадочных обстоятельствах. Почему молчат?

А молчат. Время такое, молчаливое. Скажешь что-нибудь не в том месте, не тому человеку, с неправильной интонацией — и угодишь в места не столь отдалённые. А, впрочем, довольно-таки отдалённые. Край света, только без романтики. На ушко да, на ушко шепчут. Возможно. Но до меня эти шёпоты не доходят. Я — новое лицо, с таким лучше перебдеть, чем недобдеть.

Ладно, учителя. Коллеги-педагогини. При мне помалкивают по умолчанию, а не из-за специфики тем. Новенький, фронтовик, с приветом — кто его знает, что у него в голове, кроме контузии и нотных знаков. Но отец тоже ничего не слышал. А уж он-то свой в доску, ветеран труда, человек, чей слуховой аппарат настроен на местную частоту лучше любого детекторного приёмника. От него-то секретов быть не должно. Нет, прямо в лоб я не спрашивал: «Батя, а что говорят об убийствах недавних?» Такое у отца спрашивать не стоит. Он не дурак, догадается, что сынку не просто любопытно. Но он бы и сам рассказал, какая-никакая, а новость, а мы здесь живём, по этим улицам ходим. Раз не рассказал за вечерним чаем, щурясь на газету, — значит, нет слухов. Вообще. Как будто тех людей не убили. Как будто их просто стёрли, и точка.

Загадка? Да, загадка. Вся жизнь — загадка, упакованная в серый картон будней. Погожу. У меня полно времени. Время — единственное, что у меня пока в избытке.

Второе. Неизвестный шпион. Тот, которого я, по смутным намёкам, должен искать. О котором я почти ничего не знаю. А то немногое, что знаю, вызывает не уверенность, а сомнение. Не в том, что есть шпионы. В их существовании я нисколько не сомневаюсь. Мир полон шпионов. Они могут сидеть рядом в учительской, преподавать математику или черчение, выписывать журнал «Огонёк», иногда выступать на педсоветах. Или не выступать. Проблема не в том. Меня терзают смутные сомнения. Я сомневаюсь, что у меня, у нынешнего меня, есть полномочия, мандат и, что важнее, право искать этих шпионов. Ведь уволен я вчистую. Вчистую же, нет? После контузии, нет? Признан негодным. Благодарю за службу, бери шинель, ступай домой.

Контузия-то была, сомнений нет. Иначе откуда эти провалы? Прошлое Павла — назову его для простоты Павлом Первым, моим прямым предшественником в этом теле — для меня не открытая книга. Отнюдь. Это отдельные странички, вырванные кем-то и вложенные назад в случайном порядке. Часть испачкана, часть залита чернилами. А вся книга запаролена, зашифрована, и опять запаролена. Хранится в сейфе, к которому у меня нет ключа. Хотя время от времени кое-что и всплывает. Но не по первому запросу. Даже не по второму. Они приходят сами, когда им вздумается, обычно в самый неподходящий момент: когда я вывожу мелом на доске «Степь да степь кругом». Память моя, верная предательница! Она представляет собой облако чёрного шума, изредка порождающие молнии воспоминаний. Но не по заказу. Помню, как мальчик Паша едва не утонул. Поплыл за старшими ребятами, и оказался на глубине. Плавал-то плохо, только изображал плавание, а сам касался ногами дня. А дно взяло, да ушло. Плыви, или тони. И я поплыл.

Я уверен, что Павел Первый не исчез полностью. Кажется мне, что он за мной наблюдает. Сидит в тихом уголке черепа, попивает невидимый чай и в критической, с его точки зрения, ситуации может подкинуть намёк-другой. Может шепнуть: «Посмотри на этого человека, он нервничает».