А может и не подкинуть. По каким-то мне неизвестным причинам. Или наблюдает он не постоянно, а урывками. В своё свободное время. От чего свободное? Опять не знаю.

Хорошо. Допустим, я внедрен в тихую провинциальную жизнь с неясной миссией. Доступа к личным делам учителей не имею. Да хоть бы и имел — ни в одном же аккуратно заполненном формуляре не написано чернилами «Имярек — шпион такой-то». Там написано: «Идеологически выдержан», «Участвует в общественной работе», «Имеет благодарности». Шпионаж — это диагноз, который ставится постфактум, после всестороннего обследования, как у врача. Мама Андрюши доктор, и как ставят диагнозы, я представляю. Сначала сбор анамнеза. Хороший доктор подробно расспросит, как начиналась болезнь. А чем болел ещё? А что вообще было в жизни? Где родился, где крестился, на ком женился, чем питался, каковы условия на работе, есть ли вредности, и, если есть, то что они из себя представляют: шум, вибрация, химические агенты, жара, мороз, излучение, и так далее, и так далее. Затем осмотрят внимательно. Не только где болит, а всего, целиком. От макушки до пят, от языка до, пардон, жопы. ещё и пальцем в неё залезут, родимую. Потом простучат легкие, помнут живот, проверят симптом Пастернацкого, коленные рефлексы, позу Ромберга, и так далее. Потом послушают сердце и легкие, а по-хорошему ещё и живот. Потом рентген, УЗИ, МРТ. Анализы крови, мочи, говна. И только тогда ставят предварительный — предварительный! — диагноз.

Возможно это сделать за десять минут врачебного приёма? Да ещё когда лезут в дверь «мне только спросить», или с прочими делами. Невозможно. Вот потому Андрюшина мама и не пустила Андрюшу во врачи. Пусть будет филолухом. Это она так шутит — филолух.

Но здесь у меня не десять минут. У меня времени достаточно.

И потому о людях сужу по первому впечатлению. Затем по второму. По третьему. Строю теории из воздуха, привычки и мелочей. Вот Анна Андреевна, завуч. Её строгость — естественная защита или маскировка? Василий Иванович, директор. Его ностальгические вздохи о славном прошлом — просто старческая слабость или код? Учительница литературы, вечно цитирующая Маяковского — истинная патриотка, или сигнальщица? Я собираю эти пазлы без картинки-образца.

Не исключаю, что в этом и есть замысел Павла Первого, если он вообще что-то замышлял. Посмотреть на ситуацию взглядом новичка-дилетанта. Взглядом человека из другого времени, который ещё не научился не замечать нужного. Прекрасная теория.

Смотрю, конечно. Наблюдаю. Делаю умозаключения, которые никому не нужны и ничего не значат. Но особо на успех не рассчитываю. Даже не надеюсь. А надеюсь я на другое. Надеюсь, что мне просто дадут жить. Пусть скучно, пусть монотонно. Без приключений. Учить детей немудрёным песням о журавлях и берёзах, получать скромную зарплату, ходить в библиотеку, со временем обзавестись таким же серым пиджаком, как у всех. Мечта идиота. Рай для контуженного.

Только вот четыре трупа никуда не делись. Они есть. Те, кого лично я вот этими самыми руками… Нет, стоп. Как раз не лично. Личность была другая. Павел Первый. Но руки — те самые. Эти десять пальцев, летающие по кнопкам аккордеона. В них живет мышечная память, от которой мне не откреститься. Она проявляется иногда: я ловко ловлю падающую ручку, слишком ловко для учителя пения. Или моя рука сама тянется к пистолету в кобуре, хотя нет ни кобуры, не пистолета. Руки помнят то, чего не помнит голова. И это страшно — думать, что они помнят.

В этих размышлениях, по кругу, как белка в колесе, я и провёл свой урок. Музыка лилась мимо, как река мимо камня.

Пора идти к Василию Ивановичу, директору. У него, как я понимаю, свои «окна» — в чужой жизни. Он любит беседовать. Выяснять. Устанавливать контакт. Другой бы на его месте просто вызвал и отдал распоряжение. Но Василий Иванович — человек старой закваски Он считает, что нужно подойти, посмотреть в глаза. Потрепать по плечу. Возможно, от него тоже что-то зависит. Возможно, ничего не зависит. Но игнорировать вызов нельзя. В этой системе, как и в прежней, армейской, четкое исполнение приказов само собой разумеется. Игнорирование вызова равносильно дезертирству. А за дезертирство, даже мыслимое, полагается своя мера пресечения. Беседа. Профилактическая беседа. Самая страшная из всех возможных.

Я отнес баян в комнату кадровика. У кадровика и решетки на окнах, и дверь прочная, с двумя серьезными замками, и сейф. Баян я в сейф не кладу, конечно, но и без этого инструмент в безопасности.

Иду по коридору. Всё ещё пахнущему масляной краской летнего ремонта. Навстречу несётся стайка третьеклассников, обтекает меня, как река камень, и несётся дальше. Их крики затихают вдали. Тишина после них кажется особенно значимой. День аванса продолжается. Только для меня без аванса. Зато позвал директор. Если где-то убыло, то где-то и прибыло. Всё в мире уравновешивается. Главное — держать равновесие.

С предчувствиями, тяжёлыми, как сапоги, полные воды, я подошел к директорскому кабинету. Дверь — тёмное, массивное дерево. Лак слегка потрескался, как и всё здесь. Я остановился перед ней, откашлялся. Не для того, чтобы предупредить о своём приходе. А чтобы спрятать в памяти мысли о трупах и шпионах. Чтобы на лицо наползло правильное, почтительное выражение. Лицо учителя пения, немного рассеянного, но старающегося. Лицо Павла Второго.

Поднял руку. Постучал. Из-за двери послышался голос, в котором угадывались остатки прежней удали, голос буденновца, мечтающего отдать испанским крестьянам Гренаду.

— Войдите!

Я вошёл, чтобы услышать, вероятно, что-то об отчётности, об участии в праздничном концерте к 7 ноября. О чём угодно, кроме того, о чём я думал до этого. В этом и заключалась вся игра. Если это, конечно, была игра.

Директорский кабинет пропах властью, никаким проветриванием этот запах не вывести. Властью не громовой, что с трибун, а кабинетной: дорогими папиросами «Казбек», пылью на корешках томов Ленина, стоящих за стеклом книжного шкафа, и слабым, но въедливым ароматом мебельного лака, который уже не справлялся с запахом стареющего дерева. Василий Иванович не предложил сесть. Это был его излюбленный педагогический приём — держать визитёра перед массивным столом, как провинившегося ученика. На окнах — плотные шторы, оставшиеся со времен светомаскировки. Свет от зелёной лампы выхватывал из полумрака его руки, тяжёлые, способные подкову разогнуть, а человека согнуть. Легко.

— К празднику, — начал он, не глядя на меня, а изучая какой-то внутренний документ у себя в голове, — среди школ района будет проходить смотр художественной самодеятельности. Итоговый. Победители смотра получат почётное право участвовать в большом концерте