— Поэтому, Павел Мефодьевич, никакой самодеятельности. Никаких «нестандартных ходов». Чётко, добросовестно и с душой выполняете поставленную задачу в рамках утверждённого плана. Всё. Больше никаких вопросов по этому поводу не будет. Ясно?

Это был приговор. И урок. Одновременно. Мне показали потолок. Буквально и метафорически.

Внутри что-то облегчённо дрогнуло. Не надо было ничего выдумывать. Не надо было рисковать. Можно было просто плыть по течению, по этому широкому, предсказуемому, идеологически выверенному руслу. Быть шестерёнкой. Безопасно. Скучно. Я ж об этом и мечтаю, не так ли?

Я вытянулся, принял подобающее выражение лица — слегка озадаченное, но проникновенно послушное.

— Так точно, товарищ директор. Всё ясно. Разрешите выполнять?

Василий Иванович изучал меня ещё секунду, словно проверяя, не затаилась ли в уголках губ ересь. Затем кивнул, и в его осанке появилось что-то от уставшего командира, который только что предотвратил глупость подчинённого.

— Выполняйте. Держите меня в курсе о ходе репетиций. Свободны.

Я повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В тихом коридоре я остановился, прислонившись спиной к прохладной стене. Из кабинета донёсся звук передвигаемой папки, затем — позвякивание ложки в кружке. Жизнь продолжалась.

Я посмотрел на листок в руках. Семь песен. Семь безопасных, правильных, убийственно скучных вариантов. Победить в районе? Да, возможно. Победитель, думаю, определен заранее. Как на выборах. Вторая школа — всегда первая. Стать одним из многих в Чернозёмске? Неизбежно. И это было… прекрасно. Это был план. План по выживанию.

Павел Первый внутри меня, казалось, усмехнулся. Сухая, беззвучная усмешка. Он, наверное, ожидал чего-то подобного. А может, и надеялся. Потому что любое выделение из общего строя, любое «не так, как у всех» — было опасно. А моя задача, насколько я её понимал, заключалась не в том, чтобы поймать шпиона. А в том, чтобы самому не стать мишенью. И урок, который я только что получил от Василия Ивановича, был куда ценнее любых методичек по хоровому пению. Он был о границах. О том, где заканчивается инициатива и начинается самоубийство.

Я толкнул дверь в учительскую. Богини-педагогини перешёптывались о чём-то своём. Я прошёл к своему уголку стола (целиком стол мне не полагался, а уголок уступили), сунул листок с репертуаром в папку. Теперь у меня была работа. Рутинная, предсказуемая, абсолютно бессмысленная и потому — бесценная. В мире, где исчезали трупы и молчали о бойнях, такая работа была лучшей маскировкой. Я был учителем пения, готовящим детей к смотру. И больше никем. И пока все будут смотреть на поющих детей, никто не станет смотреть туда, куда не следует.

Путь от школы до дома — не расстояние, а временной промежуток, идеально отмеренный для тактических размышлений. Особенно когда за спиной — кабинет директора с его стальным «не высовывайся», а впереди — тихая комнатка, целиком моя.

Я шёл под скучным мелким дождиком, пока сентябрьским, но скоро уже октябрьским, шел и и обдумывал. Тактику игры на минном поле.

Мой мысленный полигон сегодня назывался «Случай Зощенко».

Михаил Михайлович. Фигура поучительная. Он долгое время — годы, десятилетия — считался писателем доброкачественным. Не гением, конечно, но своим, советским, понятным. В тридцать девятом, когда другие летели в тартарары, он получил Орден Трудового Красного Знамени. В сорок шестом — медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». А через три месяца, в августе, его взяли за ушко и выставили на солнышко всесоюзного посрамления. Вычеркнули из писателей. Оказалось, что он только притворялся хорошим, а на деле — «грязной воды пошляк, подонок, проповедник гнилой безыдейности». И, что особенно цинично, «во время войны ничем не помог советскому народу в борьбе против немецко-фашистских захватчиков».

Поводом же послужил рассказик. Не роман, не памфлет, не тайный дневник. Рассказик для первоклашек «Приключения обезьянки», напечатанный в журнале «Мурзилка». Я его читал в будущем, в двадцать первом веке. Обыкновенный рассказ. В меру забавный, в меру поучительный, про обезьянку, которая сбежала из зоопарка и бедокурила по мелочи, но потом попала к пионеру на воспитание. Никакой крамолы. Но его — ррраз! — и сделали символом всего гнилого, мещанского, аполитичного.

И это был не акт мести. Это был урок. Наглядный, кричащий. Посмотрите все: думать — вредно. Самостоятельно мыслить — преступно. Даже если ты орденоносец. Даже если ты писал о том же, о чём и все, но без спроса сверху. Если бы ему Партия поручила написать о приключениях мартышки — пожалуйста, хоть роман в трёх томах. Но самочинно — нельзя. Вот и песни можно исполнять лишь рекомендованные. А не рекомендованные лучше не стоит. Всяко ведь может обернуться… Не высовывайся — вот девиз эпохи. Главный принцип времен построения коммунизма.

Он был вычеркнут не за вредные мысли. Его вычеркнули просто за мысли. Чтобы такой, как я, учитель пения Павел Мефодьевич, глядя на это, внутренне сжёг все свои «а что, если…» и «а может быть…». Чтобы даже тень сомнения в правильности списка из семи песен вызывала дрожь в коленках.

Хорошо, что его на свободе оставили. Хотя «оставили» — понятие растяжимое. Вечером ты ещё на свободе, пьёшь холодный чай на кухне, а заполночь за тобой уже приехали. Я-то из своего будущего знаю, что Михаила Михайловича не посадят, что он умрёт своей смертью, в относительной бедности и забвении. Но он-то не знает. Он каждую ночь, должно быть, ждёт стука в дверь. И добрые соседи, те самые, что раньше брали у него автографы, теперь нет-нет да и постучат среди ночи. Спичек попросить. Соли одолжить. А через пару дней — вернуть ту самую соль, аккуратно, в кулёчке. Молча. Взгляд при этом — стеклянный, в пол. Это не про соль. Это напоминание: мы помним. Мы рядом. Мы бдим.

Я свернул в свой двор. С другой стороны, если не высовываться — так и пройдёт вся жизнь. За чаем с сухарями. Причём чай будет третьей заварки, бледный, как надежда, а сухари — ржаные, траченые молью времени. Будто живёшь на антресолях собственного существования, боясь спуститься вниз, чтобы не нарушить тишину. Удобно? Безопасно. Но…

Никогда и никого одна лишь пассивная оборона к победе не приводила, шептал внутренний голос. Голос скептика, а может, авантюриста.

Квинт Фабий Максим Кунктатор, — парировал я мысленно. — Изнурял Ганнибала выжидательной тактикой, уклоняясь от генерального сражения. И в итоге Рим спасал. Медленно, но верно.

Не нужно путать тактику с трусостью, усмехнулся внутренний голос. — Фабий имел план. А