— Вот! — воскликнул Директор, и его лицо впервые расплылось в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Это то, что нужно! — Он обернулся к Никитишне, которая тоже кивала с одобрением. — Ну, что, Никитишна, берем?

— Нужно брать, Егор Васильевич, — сказала она, перекрестившись мысленно или даже чуть заметно пошевелив пальцами у фартука. — Хорошо играет. Громко. Слышно будет даже на чердаке.

И меня взяли. На половинную ставку младшего культорганизатора-баяниста. Сто двенадцать рублей в месяц.

Глядя на шкалу окладов, я понял окончательно и бесповоротно, почему музыкантов в Зуброве так мало. Даже полная ставка, утвержденная свыше, составляла половину заработка начинающего токаря. И за эти деньги от тебя ожидали не «Rendez-vous», а бесконечную, вечную «Барыню». Мир был устроен правильно. Я получил то, за чем пришел. Место в системе. Место под солнцем, которое светило ровно на сто двенадцать рублей в месяц.

Глава 9

Сегодня праздник из тех, что в календарях не отмечен. Ни в советских, ни в мировых. Хотя день аванса — он и в Африке праздник, если аванс есть. А у меня его нет. Собственно, это никакой не аванс, а «зарплата за первую половину месяца», но так уж повелось считать её авансом. С прежних, доисторических времён повелось, потому как слово иностранное, а с этим сейчас борются. Не с зарплатой, конечно, — с ней борются иначе, — а с иностранными словами, как проводниками иностранного мышления. Мысль должна идти проверенными путями, из утверждённого источника в утверждённые головы. Исключая любое чужеродное влияние. Так утверждает наука языкознания, важнейшая из наук.

Но хотя с авансом и не борются напрямую, я на сегодняшнем празднике жизни оказался чужаком. Не положен аванс тому, кто работает на половинную ставку. Чтобы полученная сумма не расстраивала, что ли? Слишком маленькая, обидная? Нет. Скорее, чтобы счетовода пустяками не нагружать. Потом, в октябре, получу причитающееся. Это мне разъяснила завуч, Анна Андреевна. Я, собственно, и не спрашивал. Она сама, из вежливости, пожалела фронтовика. Я-то прежде нигде никогда не работал по найму, только служил в рядах доблестной Армии. И это прописными буквами отражено в личном деле. А завуч это дело изучает досконально, как обедневший барон собственную родословную, и, как сейчас, предупреждает неуместные вопросы в стиле «где деньги, Зин?»

Разъяснив, Анна Андреевна спросила, встал ли я на учёт в военкомате. Не глядя. Голос деловой, попробуй, не ответь. Разумеется, встал, ответил я. Но почему военкомат не передал данные в кадры, продолжила Анна Андреевна, водя пальцем по какой-то другой бумаге. Не знаю. Видно, не сочли нужным. Я же инвалидная команда. Не годен в мирное, годен к нестроевой в военное. И то не факт, что годен. Нет, я бы не прочь, но…

— Ладно, ладно, — оборвала меня Анна Андреевна. — Лирика нам ни к чему. После урока зайдёте к Василию Ивановичу. После вашего урока.

Сегодня — областная контрольная работа по арифметике для четвероклассников. Государственная важность в масштабе этой недели. И, по правилам, контрольную писать они должны одновременно. Хотя и в разных помещениях. Правила — это барьеры, которые никто не видел, но все натыкаются. И потому в расписание внесли поправочку. Пение в четвертом «А» — это второй урок, а в четвертом «Б» — четвёртый, вместо привычного один за другим, третий и четвёртый уроки. На третьем — та важная контрольная. Арифметика судьбы для юных пионеров.

И у меня получилось окно. Целый урок пустоты. Камера безделья в казарме педагогического труда.

Окно, значит, окно. Свобода, ограниченная стенами учительской. Сижу, читаю «Правду». Школа выписывает. Нет, не за казённый счёт. Учителя скидываются, и выписывают. Так заведено. Коллективная подписка как показатель единства и сплоченности. С зарплаты будем выписывать на будущий год, а сейчас, получается, я читаю даром. Паразитирую на общем фонде. Даже неудобно было бы, не пройди я войну с первого дня до последнего, и даже дольше — демобилизация ведь тоже своего рода сражение, только с канцелярией.

На первой и второй полосе, как водится, письма трудовых коллективов товарищу Сталину. Большие письма, проникновенные, выверенные до последней запятой. Заверения в преданности.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Чувством величайшей благодарности и любви к Вам — нашему учителю и вождю — преисполнены наши сердца в эти знаменательные дни, когда любимая Отчизна готовится к празднованию 30-летия Советской власти, и когда накануне этого всенародного торжества Партия, Правительство, и лично Вы, товарищ Сталин, снова проявили свою отеческую заботу о нас, горняках-угольщиках.

Если раньше, до Великой Октябрьской социалистической революции, труд считался зазорным и тяжелым бременем, то самым зазорным и тяжелым был труд шахтёра. После Великого Октября труд в нашей стране превратился в дело чести, славы, доблести и геройства. А труд шахтера в нашей стране пользуется особым уважением всего народа, чем обязаны мы Вам, Иосиф Виссарионович. Довоенные сталинские пятилетки превратили нашу шахтёрскую жизнь в почётную и радостную. Война помешала сделать нашу жизнь ещё более счастливой, но мы, как в годы войны, так и ныне — в дни мира, не пожалеем сил, чтобы дать Родине больше угля, помочь быстрее залечить ей раны, занесённые войной, и сделать жизнь советских людей и нашу краше и лучше довоенной.

Это только вступление. Дальше было много всякого радостного и ударного, а заканчивалось письмо, как водится, здравницей: «Да здравствует наш любимый вождь и учитель, лучший друг шахтеров товарищ Сталин!»

Можно подумать, у тебя в будущем иначе, сказал внутренний голос.

Ну… пока до такого не дошли, но рядом, да, — признался я сам себе и стал читать дальше. Письма от сахалинских трудящихся и от колхозников Ульяновской области. Написаны по трафарету, видно, разнообразие не поощрялось, вот разве что колхозники рискнули обратиться « Дорогой и любимый наш вождь и отец!», добавив патриархальных чувств и надежды на снисхождение, мол, коли ты наш отец, стало быть, мы — твои дети.

Я читал и запоминал слова и обороты. А главное — интонацию. Тот самый восторг верноподданного, который должен звучать искренне, даже если его репетировали перед зеркалом. Пригодится в учительской жизни. Здесь я, похоже, всерьёз и надолго. Возможно, навсегда. Школа — идеальное место для исполнительного солдата: та же иерархия, те же приказы, те же смотры строя и песни, только вместо винтовок — мелки, а вместо политрука — завуч. И свои нейтральные полосы — вот это самое «окно».

Снова перемена. Грохот, топот, визг, — природа, вырвавшаяся на минуты из-под чугунной крышки