А пока я сидел я в учительской скромно, тихонько-тихонько, как мышь под веником. Делал вид, что проверяю старые, потрепанные ноты. Но уши, как локаторы, сканировали пространство на все триста шестьдесят градусов. Впитывали каждый звук, каждый вздох, каждый скрип стула.

Всё слушал. Ждал. Надеялся, а скорее — боялся, что кто-нибудь, входя, швырнет на стол портфель и с ходу поделится горячей новостью. Не о контрольной или разбитом стекле, а о чём-то настоящем. «А слышали? На Терновой старице, у тех полуразвалившихся сараев, нашли четверых! Убитых! Ужас-то какой! Весь город на ушах!» Вот такого ждал. Ждал, как приговор, который должен был вот-вот огласить. Сердце билось нечасто, но глухо, словно пыталось выстукать по ребрам азбуку Морзе: «Б-У-Д-Ь Г-О-Т-О-В».

Но никто не делился. Ни единого слова. Учительская гудела, как улей, но всё о мёде, ни полслова о крови. Химичка Марья Игнатьевна жаловалась, что в классе нет вытяжки и дети чуть не угорели от её же опыта. Математичка Анна Семёновна с придыханием говорила о тригонометрическом способе доказывания теоремы Пифагора. Физрук, шестидесятипятилетний городошник, хрипло обсуждал с историчкой способы восполнить недостаток жиров в рационе. Обыденный, мелкий, скучный гул учреждения, живущего в скучной, не криминальной вселенной.

Ожидаемо, конечно. Люди на работе с самого утра. Даже если есть среди этой братии родственники или знакомые в милиции — а они должны быть, Зуброво не Москва, Зуброво городок небольшой, в Зуброве слухи распространяются со скоростью звука, опережая официальные сводки, — то узнают всё не сейчас. Узнают позже. Когда милиционер, усталый и остервенелый от службы, от разбора пьяных драк, и карманных краж, вернется домой, снимет сапоги, хлопнет стаканчик-другой и поделится с женой криминальными новостями за ужином. А уж та, в свою очередь, завтра утром, стоя в очереди за хлебом, шепнет соседке. И только тогда весть поползет по городу, обрастая дикими подробностями.

Потому я молчал и слушал. И не возникал с дурацкими, подозрительными вопросами. «А не слышал ли кто о странных и страшных происшествиях?» Такой вопрос в устах нового человека, да ещё фронтовика, был бы равносилен признанию. Нет, спасибо. Лучше уж сидеть тише воды, ниже травы.

Слабое звено во всей этой истории было, конечно, одно. Валентина Полищук. Но, рассуждая холодной, фронтовой логикой, заявлять куда следует она не пойдет. Слишком много вопросов возникнет к ней самой. Что делала в том районе? Почему связалась с этими типами? Нет, Валентина — не герой и не мститель. Она — крыса с инстинктом самосохранения. Скорее всего, она пакует чемодан. Пойдёт на вокзал и уедет куда-нибудь далеко-далеко, пока не просочилась информация о банде и её связях. Возможно, даже в Киев. И нет, к ней я не пойду наведываться. Опять же логика не пускает. Зачем? Что я ей скажу? «Здравствуйте, Валентина, что вы подсыпали в коньяк?» Бред. Если что, то довез меня капитан на «Цюндаппе» до развилки сам поехал налево, к реке, а я, чистый перед законом гражданин, пошел направо, домой. Больше я его не видел. Вот и вся история.

А следы? Следы на месте боестолкновения? Пустое. Очень сомневаюсь, что есть среди местной милиции настоящие следопыты, вроде Кожаного Чулка из книжек Фенимора Купера. Скорее всего, там сидят такие же демобилизованные вояки, как и я, только без моего опыта и с изрядной дозой послевоенной апатии. Да и что они найдут? Такие сапоги, как мои, кирзовые, с поношенными подмётками, носят сейчас сотни, если не тысячи горожан. Это униформа эпохи. Трость! Я же опирался на неё давеча, изображая хромоту. Но мало ли хромающих фронтовиков? Кстати, сразу после схватки хромота пропала. Её, хромоты, и сейчас никакой нет. Абсолютно. Ноги ноют старыми ранами, но это другое. Вчерашняя хромота была нервная, идеи Павлова живут и побеждают. А разве я сейчас нервничаю? Ничуть, убеждал я сам себя.

— Не дрейфь, — сказал сонно, откуда-то из самых глубин сознания, внутренний голос. Голос лейтенанта. Или мне это просто показалось? Может, это моей собственной мысли?

Пронзительно, требовательно зазвенел звонок на урок. Чехи верят, что колокольчик отгоняет злых духов. Поверю и я

Пора. Время «сеять разумное, доброе, вечное», как говаривали в более благополучных кругах. Моя задача сейчас — знакомить первоклашек с музыкой.

Я взял аккордеон, почувствовал его знакомый, успокаивающий вес, и двинулся к выходу. Предстояло сыграть увертюру новой жизни.

Глава 8

Музыкальная школа в Зуброве есть, а вот с музыкантами — сложности. Не те сложности, что требуют немедленного вмешательства партийных органов, или, того пуще, органов других. Нет. Сложности мелкие, третьестепенные и малозаметные, вроде незавоза папирос «Север» в магазин напротив. Нет «Севера», но есть «Прибой», чем хуже? А на будущей неделе «Беломорканал» обещают! В Зуброве, честно говоря, мало людей, чей вклад в общественно-полезный труд на благо страны и движение к светлым коммунистическим горизонтам заключался бы исключительно в манипуляциях над клавишами, струнами или клапанами. Такое занятие казалось здесь подозрительным, почти безответственным, этаким узаконенным паразитированием на теле настоящего, пахнущего мазутом и потом, созидательного труда.

Слесари, токари, каменщики, трактористы, крановщики, красильщики, автомеханики и машинисты подвижных составов — вот они, герои нашего времени! Их угрюмые, утомленные лица украшают «Трудовую Доску Почёта» в просторном до гулкости, вестибюле «Карлуши». И не просто украшают, а воспитывают. Смотри, паренёк: вот Иван Петрович, слесарь завода «Штамп», на сто сорок два процента выполнивший годовой план. Видишь его взгляд? Взгляд человека, который знает цену рабочей минуте, экономит каждую гайку, и не потерпит халтуры ни в работе, ни в жизни. Иди и ты в слесари! Самоотверженно трудись, старайся, и будешь в почёте. Пролетариат у нас кто? Пролетариат у нас гегемон. По простому — главный в жизни, человек, трудом которого и держится страна! Ясно?

Ясно!

Баянистов на Доске Почёта я, тщательно изучив подписи под фотографиями, не обнаружил. Ни единого. Наверное, потому и не стремятся здравомыслящие люди в музыканты. Законы социальной физики, закон Архимеда для карьеры: что легковеснее, то и всплывает, но в Зуброве всплывать не стоило. Тяжесть была добродетелью. Не все, поступившие музыкальную школу, ту самую, что ютилась в пристройке к старому особнячку купца Перминова, её заканчивали. Бросали кто через месяц, кто через год, сбегая с сольфеджио на волю, свободную от гамм и пахнущую бензином. А вот чтобы до самого выпуска, до итогового экзамена с нервной комиссией и обязательным «Полонезом Огиньского» — это были единицы. В основном девочки. Девочки из учительских, врачебных