или, на крайний случай, бухгалтерских семей. Послушные. Родители велели, деньги на инструмент и оплату занятий потратили, вот они и учились, покорно отыгрывая положенные часы. И, получив на руки заветную корочку с печатью, к инструменту более не притрагивались. Спрятали в футляр, как в гроб. Пойдут свои дети, ужо тогда отыграются на них… Круг вечного долга.

Но тяга-то к искусству в народе есть. И всегда была. Особенно к музыке. Это ведь что-то из глубины, из подсознательного, почти животного. В самые, казалось бы, дремучие времена собирались люди — и пели. Что придется пели, потому как собирались без присмотра, без руководства, стихийно. Народная душа требует выхода, требует мелодии, хоть какой-то. «Летят утки», или «Заинька, попляши». Правда, в Зуброве вместо «заинька» упрямо пели «заюшка». Местная особенность, отмеченная самим Далем.

Искусство, конечно же, не просто времяпрепровождение от скуки. Не роскошь и не блажь. Искусство — мощный инструмент воспитания нового, советского человека. С этим спорить не приходилось, особенно когда читаешь об этом крупными, жирными буквами на стенде, установленном тут же, в вестибюле «Карлуши». Искусство обязано отражать интересы рабочих и крестьян, быть понятным, звать вперед. Только под неусыпным партийным руководством искусство способно дать народу то, что он по-настоящему заслуживает! Нам не нужны упаднические мелодии и надрывные романсы. Нам нужны песни, зовущие к трудовому подвигу, к свершениям, к покорению всего! И у нас таких песен, к счастью, имеется в достатке!

Это я тоже прочитал, ожидая Егора Васильевича, директора ДК. Сейчас он отсутствовал, был на совещании в райкоме партии. Но непременно, непременно вернется и вас примет, пообещала мне вахтёрша. С ней я познакомился поближе. Узнал, что звать её Никитишной, что муж её на войне пропал без вести в сорок втором под Харьковом, что старший сын погиб уже в Польше, в сорок четвертом, а другой дослуживает на Дальнем Востоке, обе дочери работают на мелькомбинате, а она здесь, четвёртый уже год. Работа хорошая, культурная, сказала она, поправляя коричневую кацавейку. Ей очень нравится. И мне понравится. Директор хороший, строгий, но справедливый. Никого зря не обижает. Потом она, понизив голос, хотя кроме нас в вестибюле никого не было, добавила, что баянист нужен. Очень. Праздник-то близко, где праздник, там и концерт обязательный, а без баяна ни спеть, ни сплясать толком. Приходил тут на смену Николке один, просился, но директор его забраковал — плохо, говорит, играет, и репертуар у него… мало чего знает. Я-то как, не подведу?

Не должен, успокоил я Никитишну, чувствуя при этом легкое подташнивание от ответственности. И снова погрузился в изучение наглядной агитации, которой в вестибюле было как грязи на зубровских улицах.

Собственно говоря, работать в «Карлуше» было вовсе не обязательно. У меня уже были варианты. Ко мне обращались из других школ, из семилетних — Третьей и Седьмой, и даже из начальных. Звали в почасовики, сулили нагрузки. Но изменять родной Второй школе я не собирался. Не входило это в мои планы. То ли в мои, то ли в Пашины — уже и не разобрать. Много-много работать за малые деньги — худшая из стратегий для человека в моём положении. Нужна точка приложения, где отдача не только в рублях.

«Карлуша» — это была именно такая точка. Дом Культуры — не просто здание с фронтоном и колоннами. Это источник знаний особого рода, узел связей, перекресток людских потоков. Сюда стекались, как ручьи в большую, слегка замутненную реку, люди со всего города. Культурно отдохнуть в читальном зале, культурно потрудиться в драмкружке. Здесь можно завести полезные знакомства, нащупать полезные связи. Ну, и вообще… Мужчине работать учителем пения на половинном жаловании — это очень и очень странно. Даже если он инвалид. Вот как я.

Да, я официальный инвалид. По крайней мере, до июля будущего года, когда снова нужно будет проходить комиссию. Имею бумажку с печатью, ту самую, которую в народе прозвали «работать может, если захочет». Имею и скромное, очень скромное пособие от государства. Инвалидность — не на виду, не в отсутствии ноги или руки. Она внутри, в мыслях, которые иногда скачут, как звукосниматель на заезженной патефонной пластинке. Врачебная комиссия решила годить. Она пока не знает, как со мной обращаться: то ли как с героем, то ли как с браком. Такой брак, который решили пока не списывать, а оставить на подхвате.

Ждать директора пришлось долго. Я успел рассмотреть все стенды, мысленно поспорить с каждым лозунгом, представить себе, как буду играть здесь на аккордеоне — не «Полонез», конечно, а что-то бодро-патриотическое, с переборами. «Три танкиста, три весёлых друга, артиллеристы, Сталин дал приказ!» Успел заметить, как потерт линолеум у входа, как отклеивается уголок плаката, призывающего на воскресник. В Зуброве будет трамвай! Успел проникнуться атмосферой тихой заводи. И понял, что Никитишна права. Место здесь культурное. Идеальное место для человека, который хочет работать, «если захочет», и при этом оставаться на виду, но не на самом виду. На самой границе между Доской Почета и полной безвестностью. Как раз там, где и должна, наверное, пролегать дорога музыканта в городе, где есть музыкальная школа, но нет музыкантов.

Но тут вошел ОН. Не просто вошел — вкатился, набрав неумолимую инерцию в коридорах власти. Директор, значит. Товстюженко Егор Васильевич. Он прокатился по вестибюлю «Карлуши» не как человек, а как непостижимое атмосферное явление, заставившее даже время замереть в трепетном ожидании. Его черный прорезиненный плащ, блестящий от осенней влаги, сливался с черной же кожаной кепкой, создавая впечатление единого, слегка сплюснутого темного тела. Он на мгновение остановился рядом со мной, и я успел уловить запах одеколона «Шипр», папирос «Казбек», и ауру важности, исходящей от бумаг в кожаном портфеле с позолоченной, а, может, и золотой монограммой «DrM».

— Баянист? — бросил он, не глядя мне в лицо, а скорее сканируя пространство на предмет непорядка. Голос оказался низким и густым, как у негра Джима в трофейном фильме. — Слышал, слышал. Заходите.

И покатился дальше, к той самой двери с заветной табличкой «Директор». Он не проверил, иду ли я за ним. В его мире приказание, даже облеченное в форму приглашения, не предполагало вариантов. Я, как послушная тень, поплелся следом.

Зашли. Кабинет оказался неожиданно просторным и пустоватым. Не пустым — а именно пустоватым, как дом, из которого только что вынесли чемоданы, но забыли Фирса. Центром вселенной был стол, простого дерева, но, несомненно, дореволюционной, «царской» работы. Случай, или сознательный выбор? За такими столами восседали когда-то мелкие бюрократы, «кувшинные