рыла», в ожидании бедолаги-просителя. Они, потирая сухие ладошки, наколдовывали взятку, а в случае отказа затягивая самые простые дела до морковкина заговенья, до полного морального истощения просителя. Теперь за таким же столом работал наш, советский человек, уполномоченный проводить в жизнь культурную программу нашей великой партии.

Самое интересное началось, когда директор достиг своего кресла. А вернее, стула. Стул был необычный, специальный, на длинных, как ходули, ножках. Потому что сам Егор Васильевич был невысок, «метр с кепкой», как говорят в таких случаях. Ну, не метр, конечно, скорее, метр тридцать, возможно, метр тридцать пять. За столом, взгромоздившись на высокий стул, он моментально изменился. Из стихийного явления он превратился в громовержца. Карлика-громовержца, но от этого его власть казалась только весомее. Борода и взъерошенные волосы делали Директора похожим на Карла Маркса. Не копией, нет, а скорее его провинциальным, слегка карикатурным, но вполне действенным воплощением. Карл Маркс после десятилетий жизни в уездном городе, на сквозняке райкомовских коридоров.

— Вы, стало быть, желаете работать у нас баянистом? — спросил он, усаживаясь поудобнее и смотря на меня, как на смертного у подножия Олимпа. Взгляд был оценивающим, но, скорее, доброжелательным. Так любитель собак подбирает в питомнике щенка для дочки-пятиклассницы.

— Интересуюсь, — ответил скромно я. — Человек создан для работы, как птица для полёта.

— Птица… — протянул Директор, задумчиво постукивая короткими, крепкими пальцами по столешнице. Отсчёт пошёл

— Человек, — уже твёрже поправил я. — У птицы крылья, у человека руки. А рукам работа нужна, иначе они портятся. Безделье развращает.

Последнее я добавил для верности, как заклинание. Директор молча кивнул, принимая дань идеологической корректности.

— Хорошо, — не стал спорить он. О чём тут спорить? — А покажи-ка, человек, как ты играешь. Иной освоит «чижика-пыжика», да и туда же, в баянисты, примите, мол, на работу. У нас требования строгие.

— Я инструмент не захватил, — сказал я. — Говорили, что в Карлу… что у вас свой есть, казённый.

— То есть инструмента у тебя нет? — в голосе Егора Васильевича зазвучала не то чтобы тревога, а скорее профессиональная подозрительность, как у следователя, нащупавшего первое несоответствие в показаниях.

— Инструмент, личный инструмент, у меня есть, — поспешно уточнил я. — Но я его в школе оставил. Во Второй. Я там учителем пения работаю, на полставки. Что его таскать туда-сюда? И тяжело, и неполезно инструменту. Ну, представьте: идет дождь. Футляр, конечно, защитит, но всё равно — сырость, перепад температур. Голос инструмента садится.

Я говорил слишком много, слышал это сам. Оправдывался. В кабинете Директора любое объяснение звучало как оправдание.

— Учитель пения, да-да, знаю, — пробурчал он, мысленно сверяя меня с какими-то внутренними списками. — В школу, значит, личный инструмент отнёс? Похвально. Бережливость. — Он сделал паузу, давая понять, что бережливость — качество неоднозначное, иногда граничащее с мелкобуржуазной скупостью. — Но у нас да, у нас есть свой. Никитишна! — возвысил он голос, добавляя звучности, будто вызывая не просто вахтершу, а древнего духа-хранителя этого места.

Никитишна, верно, стояла за дверью. И слушала. В Зуброве, как и в любой другой точке империи, слушали все, кто мог. Потому что информация была валютой, более ценной, чем рубль. Она вошла сразу, без стука, с клеенчатым футляром, потертым до состояния благородной ветхости.

— Ну как? — многозначительно спросил Директор, кивая на меня.

— Послушаем, — с почти незаметной иронией в голосе ответила Никитишна, ставя футляр передо мной. Ее взгляд говорил: давай, удиви нас. Или не удивляй. Как получится.

Я расстегнул застежки. Ага, «Красный Партизан». Не самый плохой, но и не самый лучший из советских баянов. Тяжелый, как грех, с кнопками, отполированными пальцами прежних владельцев. Неудивительно, что предыдущий баянист, Николка, мечтал о чем-то получше. Впрочем… Я водрузил его на колени, привычным движением пропустил руки под ремни. Пробежался гаммой, потом аккордами. Звук был густой, чуть хрипловатый, с характерной «жестяной» нотой в верхнем регистре. Но жив. Даже совсем неплох.

— У отца поправляли? — спросил я.

— У Мефодия Кирилловича, — кивнул директор.

Ну да, конечно. Пообещали прослушать сына, и поправили инструмент на халяву. То есть даром. Всё в Зуброве держалось на таких негласных сделках, на взаимных услугах, на балансе «ты — мне, я — тебе», прикрытом трескучими фразами о товарищеской взаимовыручке.

— Хотите песен? — спросил я, приняв вид задумчивый и загадочный, каким, как мне казалось, должен выглядеть артист перед творческим актом. — Их есть у меня.

И, не дожидаясь ответа, я сыграл. Но не «Катюшу» и не «Подмосковные вечера». Я врубил вторую часть альбома «Rendez-vous» Жана-Мишеля Жарра. Собственное переложение для баяна, вернее, переложение Павла. Синкопы, нарочито механический ритм, космические глиссандо, переложенные на меха и кнопки баяна, — всё это звучало здесь, в кабинете Директора Дома Культуры, как сигнал с другой планеты, как чистейшая крамола.

Я закончил. В кабинете повисла тишина. Никитишна смотрела в пол, будто обнаружила там невероятно интересную трещину. Директор, Егор Васильевич, сидел неподвижно, его борода, казалось, застыла в состоянии глубокого концептуального недоумения.

— Мдяя… — озадаченно, с растяжкой на два слога, протянул он наконец. — Что это было?

— Как заказывали, — невозмутимо ответил я. — Чижик-пыжик. Современная обработка.

Он медленно, очень медленно покачал головой. Его взгляд стал жестче.

— А нельзя… Не могли бы вы сыграть что-нибудь… попривычнее, что ли? — Он перешел на «вы». Это был знак. Не одобрения, но признания, что ситуация требует перехода на более формальный уровень переговоров. Я сбил его с толку, и теперь он отползал на заранее подготовленные позиции.

— Почему нельзя? Можно! — с фальшивой бодростью воскликнул я.

И заиграл чардаш Монти. Яркий, стремительный, узнаваемый всеми, кто хоть раз бывал на концерте баяниста. Лицо директора прояснилось, как небо после грозы. Эту музыку он понимал. Она не вызывала вопросов. Она была правильной, в ней было начало, развитие, кульминация и четкий, ясный конец. Как хороший партийный доклад.

— А вальс сумеете? — спросил он уже почти доброжелательно.

— Конечно, — кивнул я, и полился «Прекрасный голубой Дунай». Немного старомодно, немного по-бюргерски, но все же вальс, проверенный временем.

— А для народа? — последовал последний, решающий вопрос. Экзамен на профпригодность.

Для народа я сыграл «Барыню». Отчаянную, удалую, с притопами и прихлопами, которые я отбивал каблуком об пол. Ту самую, без которой не обходился ни один деревенский праздник, ни одна городская гулянка. Музыку