роли во мне метр шестьдесят семь (прямое знание) и едва ли шестьдесят килограммов после плотного завтрака. Как писал Джек Лондон — «стальные мышцы и ни грамма жира». Не совсем, конечно, но близко к тому. И оглядываясь по сторонам, я видел: вокруг толстяков попросту не было. Люди были либо стройные, подтянутые, с резкими чертами лиц, либо — очень стройные, почти худые. А если поломанные, войной или жизнью, то просто худые, иссушенные. Голод. Постоянный, неявный, но ощутимый фон эпохи. Об этом в «Правде» не писали, Левитан не говорил, но я-то знаю. И как Павел из жизни, и как Андрюша — из книг. Продукты по карточкам — скудно. Без карточек — неукупно. И если в театре актёру нужно сыграть толстяка, он подкладывал под одежду ватный живот, засовывал тампоны за щеки и изображал походку вразвалочку, и утирал пот со лба — карикатура на сытость, которой не существовало.

Но я питался вполне сносно. И в армии-победительнице, и теперь вот — дома. И потому шёл быстро, неутомимо, ритмично, как заведённый. Белки, жиры и углеводы, попав в топку организма, вырабатывали энергию со страшной, радостной силой. Мой паровоз, вперёд лети!' — пело что-то внутри, уже не Андрюшино и не совсем Пашино, а некое гибридное существо, рождённое в катастрофе на мосту. Мне хотелось в это верить.

В учительскую я зашёл, когда в ней была лишь одна Екатерина Петровна, преподаватель русского и литературы. Лет пятидесяти, худая, как жердь, в строгом пиджаке, единственное украшение — медаль «За доблестный труд» с профилем Вождя, и длинной плиссированной тёмно-синей юбкой. Она напоминала мне не то селёдку, не то засушенный для гербария цветок. У неё было сейчас окно — перерыв между уроками, целый час. Домой идти смысла не имело — далековато. Потому сидела над стопкой тетрадок, и выводила на полях бисерным почерком: «Небрежно!», «Грам.», «Выучить правило!». Ручка скрипела, как сверчок.

— Павел Мефодьевич, — кивнула она, не поднимая головы. Голос сухой, без интонации.

— Екатерина Петровна, — ответил я, снимая плащ. Отцовский. Своим пока не обзавёлся, но дайте срок!

Постоянного места у меня пока нет. Я сел на стул у окна, поставив «Хопер» рядом. За окном — школьный двор, редкие листья гоняет слабый ветер. Пора листопада впереди. До конца урока оставалось десять минут. Потом — десятиминутная перемена. Гул детских голосов, топот, смех. А там… там настанет мой черёд. С баяном наперевес в первый «А». К семилетним детям, которые ждут не учителя, а волшебника.

Я положил руки на колени, стал их разглядывать. Пальцы, что так уверенно бегают по кнопкам. Подчинятся ли они мне снова? Или замрут, выдавая самозванца?

Екатерина Петровна вздохнула, закрыла одну тетрадь, открыла другую. Вздох был таким, будто она прочла не сочинение про осень, а секретный приказ о всеобщей мобилизации. Я поймал её быстрый, скользящий взгляд. В нём читалась не любопытство, а привычная, уставшая настороженность. Коллега. Но в этой системе коллеги были самой ненадёжной категорией.

Часы тикали. Я сидел и думал о том, что путь от стула у окна до двери первого «А» будет для меня длиннее, чем вчерашний путь через Волгу по заминированному мосту. Здесь, в этой тихой школе, мне предстояло выиграть своё первое сражение без единого выстрела. Проигрывать нельзя, второй попытки не будет.

— Какого вы мнения о творчестве Зощенко? — вдруг спросила меня Екатерина Петровна, не отрываясь от тетради. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как шило в мешке с учебными планами.

Я вздрогнул. Мой мозг, и без того разорванный на две неравные части, метался между эпохами. В одной его половине — кусты терновника, за которыми течёт старица, и я лихорадочно вычислял, нашли ли уже тела бандитов, и не оставил ли я ниточек, ведущих ко мне. В другой половине маячило лицо Анны Андреевны, завуча, которая вчера на педсовете смотрела на меня слишком пристально. Я думал о том, что делать с её предложением взять шефство' над пионерской агитбригадой. Шефство в её понимании, включало в себя не только репетиции.

— Простите? — выдавил я, оторвав взгляд от своих рук, будто застигнутый на месте преступления.

— Какого вы мнения о творчестве Зощенко? — повторила она, наконец подняв голову. Её взгляд, обычно тусклый, как выцветшая тушь, сейчас был острым и сосредоточенным. Она произнесла это с интонацией следователя, предъявляющего вещественное доказательство. Не «что вы думаете», а именно «какого мнения». Требовалась не оценка, требовалась демонстрация верности

Андрюша, филолог, конечно, знал. Знает. Михаил Зощенко. Сатирик. «Аристократка», «Баня», «Обезьяний язык», «Голубая книга». Павел Сболев, лейтенант, 1947 год… Что он должен знать? Что он мог слышать на фронте? После фронта, служа в Праге?

— О творчестве Зощенко? — переспросил я, делая вид, что перевариваю вопрос. — Это кто такой? Не слышал. На фронте как-то отстал от литературного процесса.

Иногда неведение спасает. Солдат, прошедший через мясорубку Сталинграда, Харькова и Праги, вправе быть не в курсе литературных склок. Должен быть не в курсе. Это его алиби.

Екатерина Петровна не моргнула. — И о постановлении «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» не слышали?

Ловушка захлопывалась. Незнание постановления было уже не солдатской простотой, а политической близорукостью. Непозволительной. Я выпрямился на стуле, принял вид, который должен быть у офицера, вспоминающего о политучебе. Лицо стало подчёркнуто-правильным, дуболепным.

— Как можно не слышать! — отбарабанил я чётко, почти по-строевому. — Политическая подготовка — неотъемлемая и важнейшая часть жизни советского офицера! Она формирует его сознание патриота и защитника советского строя!

Фразы лились сами, выученные до автоматизма, словно команды «к бою». Этот язык жил где-то в подкорке, в мышечной памяти языка и челюстей. Я произносил их, а сам со стороны наблюдал за этим спектаклем. Андрюша внутри едва не фыркнул, хотя и в двадцать первом веке всё возвращалось на круги своя.

— Так какого же вы мнения о творчестве Зощенко? — не отставала она, будто не услышав моего идеологического клича. Она вцепилась в меня, как та самая Булька из рассказа Толстого. Вцепится — и пока не загрызёт, не отпустит. У неё, у этой сухой, как экспонат гербария, женщины, был азарт инквизитора, нашедшего еретика. Не ученика, завалившего диктант, а коллегу, который может оказаться с брачком.

Но я-то не ученик. И уж тем более не еретик. Я — минное поле, по которому она танцует, не подозревая о глубине заряда.

— Моё мнение целиком и полностью совпадает с мнением нашей родной Партии!