У меня не было времени смотреть. Я уже рванулся к нему, вырвал из ослабевающей руки пистолет. Он был теплым, почти горячим. Развернулся.

Серый лежал на земле, хрипел, держась за живот, из которого торчала рукоять немецкого ножа. Хмырь и юнец замерли в ступоре, выпустив друг друга, их мозги явно не поспевали за поворотом сюжета. Я стрелял. Не для красоты, не из мести. Методично, как на учебном стрельбище. Сначала в Хмыря — в центр массы. Потом в Чубарого, который только начал понимать, что его отпустили, и попытался было отползти. Без эмоций. Как учили.

Потом подошел к каждому из остальных и провел то, что в учебке называли «контрольной работой». Холодно, методично. Как санитар на поле боя, добивающий чужих раненых, чтобы те не мучились. И чтобы не стреляли в спину.

Сунул еще теплый «вальтер» в карман пиджака.

Теперь можно и оглядеться.

Тишина. Глубокая, абсолютная, нарушаемая лишь далеким кваканьем лягушки у воды и моим собственным тяжелым, свистящим дыханием. Четыре тела лежали в причудливых, нелепых позах на черной, напитанной влагой земле. Кровь в лунном свете была не алой, не красной. Она была черной, как нефть, и лишь кое-где, где луна падала под прямым углом, отливала темным, густым пурпуром. На моей одежде, к счастью, ее не было. Ну, и не должно было быть. Я действовал аккуратно, на расстоянии. Интеллигентно. Я ж теперь учитель.

Осторожно, стараясь не испачкаться, извлек нож-стропорез из живота Серого. Он вышел с противным, сочным звуком. Вытер клинок о куртку Серого, а рукоять своим носовым платком. Да, я без носового платка из дома не выхожу, я же культурный человек, педагог, пример детям. Потом вложил нож в остывающую, уже начинающую коченеть руку юнца, сжал пальцы вокруг рукояти. Пусть думают, что между ними что-то было. Ссора, дележ, что угодно.

Потом подошел к капитану.

Он лежал на спине, уставившись в луну широко открытыми, невидящими глазами. Изо рта у него шла розовая пена. Дышал он прерывисто, с хриплым бульканьем внутри. Жизнь уходила из него, но он продолжал сражение с упорством настоящего аса, привыкшего и в штопоре бороться до последнего.

Я присел на корточки рядом с ним. Наши взгляды встретились. В его глазах не было ни страха, ни ненависти. Было лишь холодное, клиническое удивление и какая-то бесконечная усталость.

— Хоть ты и смышленый, лейтенант… а дурак, — прохрипел он, и в горле у него что-то захлюпало. — Большой… дурак. Мы с тобой… такой шорох бы навели… такой шорох… А что ты теперь? Один. С аккордеоном. Дурак…

Я посмотрел на него, на этого сбитого аса, героя, бандита, холодного прагматика, который в итоге просчитался из-за одного единственного человеческого фактора — из-за меня.

— Мне шорох не нужен, капитан, — тихо сказал я. — Мне шороху на войне хватило на всю оставшуюся жизнь. В ушах до сих пор стоит. Но ты… ты умрешь героем. Утешься этим. В газетах напишут: «Погиб при задержании опасных преступников». С почестями похоронят. Залп дадут. Венки.

Он попытался усмехнуться, но из горла вырвался лишь пузырь кровавой пены.

— В гробу… я видел… этого героя, — прошептал он, и взгляд его стал стеклянным, устремившись куда-то вдаль. На луну?

Больше он ничего не сказал. Дыхание оборвалось. Тишина снова сомкнулась над этим местом, но теперь это была иная тишина — полная, завершенная, как в театре, когда спектакль окончен, зрители, актеры и служители разойдутся, и дверь запрут на четыре оборота.

Я подождал пару минут, проверил пульс капитана. Все кончено. Опять достал платок, обтёр рукоять пистолета, и вложил в руку Виталия. Затем занялся тростью. Вонзил жало в землю, в землю, в землю, и еще раз в землю.

Подошёл к мотоциклу. «Цюндапп» стоял, безучастный ко всему, как и положено машине. Придется аккордеон нести на себе. Пешком. Километров пять, не меньше. Ну, ничего. Мы, пехота, привычные. К тому же немецкая химия в крови должна была работать еще часа полтора, два. Успею дойти.

Я взвалил черный футляр на плечо. Тяжесть показалась знакомой, почти утешительной. Я сделал первый шаг по тропинке, ведущей от старицы в сторону городских огней. И тут он вернулся.

Не страх. И не капитан, конечно. Вернулся хитрый, коварный коньяк. Тот самый, из графина синего стекла. Он будто ждал этого момента, когда напряжение спадет, когда химический щит в крови начнет ослабевать. Он навалился на меня всей своей теплой, бархатной, обволакивающей тяжестью. Мир поплыл. Края зрения затянулись мягкой, золотистой дымкой. Ноги стали непослушными. Я остановился, оперся на трость — теперь уже обычную, со спрятанным жалом. Голова закружилась

Я засмеялся. Тихо, безумно, про себя. Потом выпрямился, откашлялся, и снова сделал шаг. Впереди был город.

Я шагал, и коньячная волна качала меня из стороны в сторону. Не беда. Главное — идти. Не оглядываться. И помнить, что в мирном городе, где герои убивают обывателей, а учителя музыки ходят с клинками в тростях, самое важное — всегда иметь на руках бумажку. Подтверждающую что угодно.

Глава 7

Кто это?

Вопрос, от которого стынет кровь, краснеют уши, и молоточки стучат в голове.

Я смотрел в чистенькое, ясное зеркало, висевшее на стене, явно не сегодняшней работы. Что-то дореволюционное и заграничное, вещь из прошлого. Смотрел, и медленно, с похмельной неохотой, приходил в себя. Или, если выражаться языком искусства, входил в образ. Действо не для слабонервных. Образ этот сидел во мне, как случайно проглоченная рыбья косточка, давая о себе знать при каждом неловком движении души.

Итак, система Станиславского, слушайте и запоминайте. Я — Павел Соболев. Павел Мефодьевич для коллег, учеников и прочего населения. Учителей у нас величают с отчеством — традиция, одна из немногих, что пережила все российские реформы и апокалипсисы, малые и великие. Звучит солидно, отдаёт нафталином. Как шерсть старого шинельного сукна.

Как, почему и вследствие какого закона природы я стал им? Информации к размышлению — ноль. Полная тишина, какая бывает в глухой деревеньке ночью, когда кажется, что весь мир вымер, а ты остался единственным идиотом, которого забыли предупредить.

Гипотезы? Пожалуйста. Вариант первый, литературно-благородный: предсмертное видение. Та самая секунда, что растягивается в неделю, а то и в вечность, пока сознание, отчаянно цепляясь за обрывки воспоминаний, лепит себе новую реальность. Амброз Бирс, «Мост через Совиный Ручей». Выбивают табурет из-под ног, а в голове проносится целая жизнь. Только вот чья