Вариант второй: я в реанимации, в коме, и мой мозг блуждает по закоулкам времени и пространства, пытаясь собрать пазл из того, что нашел вокруг. Джек Лондон, «Звездный скиталец».

Вариант третий, уже отдающий фантастикой: перенос в прошлое. Марк Твен, «Янки при дворе Короля Артура». Только вместо королевского двора — провинциальный городок из тех, на которых держится великая страна. Ну, так в городках думают. И не без оснований.

И вариант четвёртый: реальное, всамделишное переселение душ, метемпсихоз. Ведь странно получается — теорему Пифагора учат в школе, а о взглядах того же Пифагора о переселении душ — молчок. Но истина дорогу пробьет, пусть и в обход, через «попаданцев», героев фабричной выпечки, имя которым — Легион. Может, и я стал персонажем бесконечных сериалов для тех, кому своя жизнь неинтересна. Читал, читал, и дочитался. Каждому воздастся по книгам его.

Нет-нет-нет, не согласный я. Давай-ка сначала факты, а потом предположения, как учит Великий Сыщик. Конан-Дойль, «Собака Баскервилей».

Жил-да был парень. Андрюша. Андрей Свирский, для людей, знающих его чуть ближе чем шапошно, Книжный Червь, Der Bücherwurm. Студент последнего курса филологического факультета Чернозёмского Государственного Университета имени Ленинского Комсомола, о чем, впрочем, последние лет сорок вспоминают редко. Заведение, чья главная гордость — Земной Шар у входа, как символ мира, и который местные птицы используют по прямому назначению с завидным постоянством.

Почему филфак? А куда мне было податься? Точные науки не тянул. Вернее, тянул, но кое-как, с одышкой и желанием спрятаться за шкаф. Ни разу не Перельман, как с грустью констатировала мать, глядя на мои школьные оценки по математике. Инженером? Звучит приемлемо, мужская профессия. Но где работать-то? В нашем городе, чья история — это руины индустриальной славы, растворённые в смоге дешёвого ширпотреба, шевелится лишь одна «оборонка»: выжил лишь завод среднего машиностроения «Победит», окружённый колючкой и параноидальной секретностью. Инженеров там хватало своих, вполне толковых, малословных, вечно занятых. Остальные заводы стали историей и существуют лишь в памяти. На их месте теперь торговые центры с говорящими названиями «Феникс» или «Арена», человейники из стекла и бетона, да просто Зоны, как у Стругацких в «Пикнике» — огороженные территории, куда ходят только мальчишки да бомжи. Мой дядя, человек в администрации города не из последних, говорил: «Забудь, Андрюша. С заводами расстались всерьёз и надолго». Дядя не простак. Он экономист, доктор наук и практик жизни, работает в отделе, название которого ничего не говорит, а функции для человека с улицы непонятны совершенно. Ему, с его умением держать паузу и делать вид, что он знает больше, чем говорит, можно верить.

Естественные науки? Медицина? Матушка, сама врач, произнесла сакраментальное: «Только через мой труп!». Вся её жизнь — бесконечный марш-бросок между работой, подработкой и домом, где её почти не видели. Я её понимаю: такой ад мне не нужен.

А что же любил я? Я любил тишину библиотечных залов, шорох страниц, мир, закодированный в буквы. Любил мечтать, сидя у окна и наблюдая, как дождь стекает по грязному стеклу. Филфак казался тихой гаванью. А пиццу развозить можно и с дипломом филолога.

Дядя моё решение поддержал. Так и сказал матушке: главное в жизни — это коммуникабельность. Умение налаживать связи. Эта валюта никогда не обесценится и не подведёт. Филфак учит словам. А слова — это инструмент.

Он был прав, дядя. Только инструмент этот может оказаться в чужих руках.

Учился я легко. Память — не фотографическая, но цепкая, как репейник. Логику и диалектику постигал по Гегелю, но проверял жизнью: в нашем городе, чтобы выжить, нужно видеть связи между явлениями. Знание основных принципов позволяет заглядывать дальше того места, где кончаются факты и начинается вымысел. Я развивал в себе общительность, как культурист мускулатуру. Играл в университетском театре — не Хлестакова, но Бобчинского исполнял прилично. В команде «Что? Где? Когда?» пробился в основной состав: первый профиль — литература, второй — история, третий — «всё понемножку», что на самом деле означало умение собирать ответ из атомов.

А потом и хобби. Писал книжечки — не книги, а именно книжечки, новеллизации западных сериалов, перекроенные на славянский лад. Триста тысяч знаков за три недели, «Игра Престолов» в обстановке дохристианской Руси. Но каково же было изумление матушки, когда два года назад по одной из этих книжечек сняли четыре серии для регионального канала. Заплатили копейки, пояснив, что сценаристы у них свои и вся работа пала на их плечи. Но для меня это было знаком. Началом. Я стал погружаться в материал досконально, изучал эпохи, биографии, детали быта. Писал уже не не книжечку, но настоящую книгу. С дальним прицелом, с претензией.

И тут моя голова, этот волшебный аппарат, стал чудить.

Сначала сны. Черно-белые, как кадры старой кинохроники. Я был в них кем-то другим. Бывалым, пропахшим потом и махоркой лейтенантом. Великой Отечественной. Не героем плакатным, а измождённым, с глазами, в которых застыла усталость времён. Сначала обрывки: госпитальная койка, потолок, по которому ползёт муха; стук колёс товарняка; вкус тёплой воды из алюминиевой фляжки. Потом больше. Лейтенант обрёл имя. И биографию — прерывистую, с громадными пропусками, как и бывает в личном деле, годы, умещающиеся на двух листках школьной тетрадки в линейку. Потом пришли флэшбэки. Короткие, на пять-десять секунд, зато какие. Война без героического глянца. Грязь, кровь, страх, тупая злоба и такая же тупая покорность. Лейтенант, мой лейтенант, хотел всё это забыть. Но память — штука коварная. Она стирала рутину, но цепко держалась за ужас. За вспышку взрыва, за хруст, который не должен издавать человек, за пустые глаза на молодом, почти мальчишеском лице.

А последнее время он перестал быть гостем только по ночам. Он стал являться днём. Поселился в моей голове, как квартирант, которого не выселить. Или, что вероятнее, это я поселился в его. Случай, описанный в учебниках: глубокое творческое погружение. Эмма Бовари — это я. Флобер, если кто не в курсе. Но моё погружение приобретало опасные черты. Дотошность была пугающей. Я, Андрюша, научился бриться опасной бритвой «Золинген», которую, казалось, держал в руках тысячу раз. Чистил до ослепительного, болезненного блеска сапоги, которых у меня не было. Наматывал портянки на привычные к сапогам ноги. И знал, как подтираться в сортире исключительно последней страницей «Правды» — потому что на последней странице никогда не было портретов Вождя и передовиц, а значит, риск оскорбить величие был минимальным. Молчаливая поблажка системы населению, маленькая хитрость бытия. Сортир, кстати, в моих видениях был простецким, во дворе частного домика, но