сопровождавшееся военными набегами мощных армий потомков любимца Неба Чингисхана, древняя культура восточных народов постепенно смешалась с культурой русской. И снова доказательство этому – литература: в многонациональной литературе бывшего Советского Союза мы обнаруживаем немалое число прозы и поэзии на китайские темы, заимствованные из литературы татарской.

Без понимания русских, а особенно всеобъемлющего духа, свойственного писателям, которые представляют квинтэссенцию русской национальной культуры, не было бы впечатляющего читателей всего мира успеха крупных литераторов – Пушкина, Гоголя, Гончарова, Тургенева, Достоевского, Толстого и Чехова.

Что касается опыта национальной психологии, то такие факторы, как деревенская общинность, самодержавие, коллективизм, послушание, доброта, мистицизм и теизм, давно укоренились в сознании русского народа, сформировав уникальную структуру культурной психологии нации. Осознание греха для русских очень важно, они сосредоточиваются на саморефлексии и покаянии. Прощение греха в сочетании со страданием порождает ощущение строгости и замкнутости культуры. Природная среда, иноземная агрессия и внутриполитическая система за много лет превратились в духовное бремя этой нации.

Самообеспеченность натурального хозяйства, относительная закрытость и интровертивность региона, тысячелетняя традиция конфуцианской идеологии привели к тому, что китайская культура за основу взяла «путь избегания крайностей», и этот путь, отразившись в структуре национальной психологии, выразился в коллективизме китайцев. Духовная самореализация у китайцев происходит при непременной опоре на сообщество, китайцы сдержанны и замкнуты, очень послушны. Кроме того, образ мышления выступает важным фактором уникальной для нации структуры ее культурной психологии. С этой точки зрения у Китая и России есть очевидные предпосылки для политического и культурного сближения.

В литературе лучше всего проявляется то сближение, которое существует у русского и китайского народов в области восприятия культуры, и особенно здесь выделяется Толстой – его собственное учение, наставления о нравственности и ее силе исполнены глубокого восточного колорита.

Что касается реальных потребностей, то в конце XIX столетия общество и люди ощущали полнейшую неуверенность в будущем и беспокойство.

В России конца 1870-х – начала 1880-х годов уже было отменено крепостное право, стремительно развивался капитализм и небывало обострились классовые противоречия. Данный исторический процесс изменял традиционные нравственные воззрения аристократии и расшатывал старые основы русского образа мыслей. Все это произвело огромные перемены в мировоззрении Толстого. Он осознал, что капиталистическая цивилизация – отнюдь не чудесное спасительное лекарство, способное вернуть к жизни Россию, не была таким лекарством и власть аристократов-помещиков; потому Толстой и отбросил все традиционные взгляды верхов помещичьей аристократии и встал на позиции патриархального крестьянства, представляя его интересы. Находящийся на переломе своего мировоззрения Толстой, с одной стороны, был не согласен с идеями «чистого искусства» и ожесточенно спорил с представителем этого направления Тургеневым, с другой – не принял и радикальные демократические идеи. Толстой выступил за улучшение существующего общественного строя и ненадлежащих отношений между людьми путем нравственного воспитания. Совершенно очевидно, что он настаивал на пути, по которому раньше еще не ходили.

Все больше и больше разочаровывавшийся в западной цивилизации Толстой обратил тогда свои взоры на Восток. Он обнаружил, что духовная цивилизация Китая обладает рядом уникальных черт. Толстой приступил к исследованию древнекитайской философии и народного творчества, особое внимание уделяя учению о моральных принципах. В итоге он объединил квинтэссенции восточной и западной цивилизаций и сформулировал свое собственное учение – толстовство. Суть его выражается в трех положениях: «непротивление злу насилием», «нравственное самосовершенствование личности» и «всеобщая любовь». Часто эти положения воспринимают как кальку с христианского учения. Результаты исследований Толстого в Китае в последние годы показывают, что при формулировке каждого принципа Толстой действительно исходил из христианства, однако затем взял главное из древнекитайской идеологии и в конечном итоге ушел от изначального христианского смысла этих принципов.

«Непротивление злу насилием» звучало у Лао-цзы. Начиная с 1871 года Толстой много читал об учениях Лао-цзы и Чжуан-цзы, о китайском конфуцианстве, исследовал их, особенно «Дао дэ цзин» («Книга Пути и Благодати»). В соавторстве он перевел «Дао дэ цзин», а также составил «Изречения китайского мудреца Лао-Тзе, избранные Л. Н. Толстым». В учении Лао-цзы Толстой чрезвычайно высоко оценил идеи «недеяния» и «Дао-Пути». Лао-цзы выразил идею отказа от насилия метафорически, говоря о воде: поверхность воды может быть «мягкой», «мутной», но вода «побеждает все», это ее особенность. На самом деле природа воды – «сильная», поэтому вода наиболее важна и наиболее мощна. Осмысливший Лао-цзы Толстой в марте 1884 года записал в своем дневнике, что нужно быть таким, как учил Лао-цзы, что нужно бороться со злом, подобно воде, которая «важнее всего и сильнее всего», и отбрасывать мутное[153]. Толстому было ненавистно варварское поведение великих держав в Китае.

Также Толстой дал собственное толкование идеи «недеяния» у Лао-цзы и в соответствии со своим пониманием объяснил, что есть Дао. Толстой горячо разделял мысль Лао-цзы о том, что необходимо учить людей вести жизнь духовную, а не плотскую, в погоне за материальным благополучием. Он трансформировал эту мысль в стремление к воздержанию, которое требует преодолевать плотские страсти, а достижение этого требования лежит во внутреннем самосовершенствовании человека, но ни в коем случае не в подавлении главных человеческих потребностей путем принуждения. Отсюда проистекает и второй принцип Толстого – «нравственное самосовершенствование личности». И если принцип «непротивления злу насилием» тесно связан с идеями Лао-цзы как преемственный от учителя, то принцип «нравственного самосовершенствования» в главных чертах скорее найдет поддержку в конфуцианском учении.

Конфуцианский идеал – «гуманность», а метод – «срединный и неизменный путь». Конфуцианство оперирует следующими понятиями: «постижение существа вещей», «достижение предела знания», «искренность», «прямота сердца», «совершенствование», «соблюдение порядка в доме», «гармония со страной», «умиротворение Поднебесной»; основным понятием здесь является «совершенствование». Конфуцианцы исповедуют «учение о том, что натура человеческая добра», поскольку люди изначально добрые, а потому гуманное самосовершенствование способно развить лучшие человеческие качества. Толстовское «нравственное самосовершенствование личности» и конфуцианское «совершенствование» едины по внутреннему духовному содержанию. Подобно Конфуцию или Мэн-цзы, Толстой верит в то, что человек по натуре добр. Он часто взывает к совести, чтобы отвратить людей от убийств и причинения зла другим.

«Непротивление злу насилием» и «нравственное самосовершенствование личности» – двуединство. Лишь при их наличии осуществится «всеобщая любовь» – суть учения Толстого. Она созвучна идее «всеобъемлющей любви» Мо-цзы[154]. Идея Мо-цзы состоит в том, что Небо любит людей. Библия учит, что у людей нет власти судить других, а оттого они не могут и питать к другим злобы, все решения должны исходить от Бога, – «всеобщая любовь» Мо-цзы и Христа очень схожи. Потому Толстой хочет, чтобы люди «полюбили врагов своих», ведь любят же они жен своих и детей. «Всеобщая любовь» – это любовь каждого к каждому, любовь всех. В отличие от Мо-цзы и Христа, Толстой смело провозглашает любовь наивысшим и единственным законом, но считает, что он не исходит от небес, а изначально существует в