в свой расширившийся со временем план. А в 1967 году каталог этого издательства также блистал другими названиями, например: «Красная книжечка. Речи председателя Мао Цзэдуна». В период до 1977 года общий тираж «Речей» составил 140 000 экземпляров. Аннотация гласила: «Эта книга лежит в основе “пролетарской культурной революции” в Китае; она глубочайшим образом повлияла на политические процессы и на Востоке, и на Западе. “Идеи Мао Цзэдуна – как только ими овладевают широкие народные массы, – становятся неиссякаемой силой, всесокрушающей духовной атомной бомбой” (Линь Бяо)».

Новые левые, словно их обуял бес, делили весь мир на черное и белое. Они были уверены, что нашли архимедову точку опоры для рычага, способного повернуть мировую историю в новое русло. Точно знали, как различить основные и неосновные противоречия, знали, в чем именно заключаются те и другие. Они оставались слепы к гуманному измерению, которое содержит в себе любой компромисс, причем в этом отношении их поддерживали многие либеральные симпатизанты и салонные большевики вроде Раддаца, Энценсбергера и Себастьяна Хафнера. Последний весной 1967 года пропагандировал китайскую культурную революцию, утверждая, что она открывает «новый материк в истории человечества». По его словам, она продолжила с того места, где «в свое время остановился разочарованный русский большевизм». Хафнер восхвалял и Мао, и Гевару, показавших с «потрясающей меткостью» опасности самодовольного состояния, в которое после победы революции впадает новая власть. С таким же восторгом Хафнер встретил в 1968 году трактат Йоханнеса Аньоли и Петера Брюкнера, доказывавший необходимость революционного «преобразования демократии»: это сочинение он назвал «маленьким шедевром»[248]. Эрнст Френкель упрекал носителей подобного умонастроения в заигрывании «с радикализмом кофеен»[249].

Директор Алленсбахского института Элизабет Нелле-Нойман, чью экспертизу политических воззрений студентов мы обсуждали выше, исследовала на своей кафедре публицистики в Майнце вопрос о том, как реагировали на студенческие выступления в связи с визитом шаха и убийством демонстранта Бенно Онезорга ежедневные газеты. Результаты она представила в декабре 1967 года. Бенно Онезорг был застрелен вечером в пятницу после 20 часов, поэтому большинство статей, посвященных событию, вышли в понедельник, 5 июня. 64 % газет сообщали о происшествии в нейтрально-деловом тоне, 28 % использовали политические ярлыки («левый радикал»), а 15 % оценивали студентов с нескрываемым пренебрежением («дебоширы», «хулиганящие недоумки»). Сумма по трем разграничительным критериям дает 107 %, но это объясняется тем, что в одной и той же газете характеристики могли попадать в разные рубрики.

Однозначно дискриминационный тон предпочитали 83 % изданий, принадлежавших концерну Шпрингера. В остальных газетах доля пренебрежительных отзывов составляла лишь 6 %. Число комментариев, возлагавших ответственность за трагический исход берлинской демонстрации 2 июня главным образом на власти и, напротив, винивших в происшедшем студентов, было почти одинаково, с некоторым перевесом последних[250]. О систематической кампании, направленной против протестующих студентов, можно говорить только в Берлине, где более 70 % ежедневных газет печатались издательством Шпрингера. В целом же средства массовой информации реагировали на протесты нейтрально или даже с пониманием.

Идеи ССНС находили отклик далеко за пределами студенческого круга – не столько из-за их конкретного содержания, сколько по причине своей эффектности. По заказу федерального правительства институт Emnid провел в начале 1968 года тайный опрос: «Отношение населения к Дучке». Исследование предусматривало дифференциацию респондентов не по возрастным группам, а по социальной принадлежности и партийным предпочтениям. Выводы: «Требования Дучке находят широкое понимание прежде всего в образованных слоях населения. Это можно утверждать уже о выпускниках средней школы, и тем более – о кончивших гимназию или высшее учебное заведение».

Симпатия к реформаторским идеям распространилась также в студенческих корпорациях (буршеншафтах), включая и самые консервативные «фехтующие организации»[251]. 18 января 1968 года, в годовщину основания империи, распорядитель студенческого праздника – в сорочке с манжетами, в сапогах и при сабле – потребовал введения равного представительства профессоров, ассистентов и студентов в органах университетского самоуправления. Особенно заметны были сторонники СвДП, которая под руководством Вальтера Шееля превратилась из объединения кавалеров рыцарского креста[252] в либеральную реформаторскую партию и избавилась от так называемого гауляйтерского крыла; как правило, свободные демократы считали призывы Дучке к переменам «отчасти оправданными»[253]. Без сомненья, новое общественное большинство, поставившее у власти социал-либеральную коалицию под руководством Вилли Брандта и Вальтера Шееля, которой удалось получить небольшой перевес на выборах осенью 1969 года, сформировалось под влиянием неистового натиска студентов. Большинство либералов увидели в студенческих протестах счастливую возможность попытаться наконец расширить демократию. Принимая во внимание отчеты, подобные упомянутому выше, министр внутренних дел Бенда в конце 1968 года отказался от мысли запретить ССНС. Он опасался, что эта репрессивная мера вызовет «серьезную» критику в обществе и «преимущественно негативную реакцию в студенческой среде»[254].

Откровенно антиконституционная

Цель оправдывает средства

После покушения на Дучке движение продолжало шириться. На первомайскую демонстрацию в Западном Берлине новые левые вывели сенсационное количество участников – 30 тысяч. Их шествие по рабочему району Нойкельн было куда более привлекательным, чем традиционный митинг Объединения немецких профсоюзов (ОНП) перед рейхстагом, хотя там выступал Вилли Брандт. Десять дней спустя в Париже на улицы вышли 30 тысяч студентов, которые под защитой шестидесяти баррикад днем и ночью сражались с отрядами спецназа. Одновременно в боннском парке Хофгартен около 50 тысяч человек, преимущественно молодежь, провели демонстрацию против чрезвычайных законов. Руководство ССНС, недовольное мирным ходом протестов, видело в них «возврат к временам “пасхальных шествий”»[255]. 13 мая на демонстрации, инициированной коммунистическими и леворадикальными организациями, 800 тысяч французов потребовали отставки президента де Голля, который ненадолго улетел в Баден-Баден, где размещалась миссия командующего французскими вооруженными силами в Германии. 28 мая Ханс Магнус Энценсбергер призвал: «Давайте создадим, наконец, в Германии такую же ситуацию, как во Франции»[256].

После жестоких уличных боев на пасхальной неделе ведомство федерального канцлера произвело ревизию полицейских сил: в тот момент полиция ФРГ насчитывала примерно 20 300 сотрудников в частях специального назначения и около 121 000 – в общеполицейских и земельных частях[257]. По мнению ответственных лиц из МВД, против демонстрантов не следовало выставлять подразделения федеральной пограничной охраны, поскольку они могли срочно потребоваться для защиты границ. Кроме того, нужно было «считаться с тем, что в случае волнений внутри страны» ГДР попытается «забросить на территорию ФРГ “пятую колонну”», которая станет «подогревать» беспорядки[258].

В конце мая 1968 года федеральный канцлер Кизингер получил ряд тревожных сообщений: «аполитичные, в сущности, студенты отделений германистики и романистики берлинского университета толпами переходят в лагерь радикалов», «в Баварии студенческие волнения также