обучения масс и партии, направленный на создание нового человека», как достойную восхищения «попытку породить нестабильность и противоречия в самой основе общества» и в результате за короткое время «смести больше закоснелых институтов, чем можно было мечтать». С людьми, видевшими в культурной революции преимущественно «террор», по мнению левых, «не стоило и говорить»[227]. Студенты и студентки весело скандировали маоистские речевки: «Враг с каждым днем гниет все больше, а нам день ото дня только лучше!», «Революция – не вышивание салфеток!» или «Источник любой власти – ствол винтовки!»; очень популярной была и такая: «Ничто реакционное само не рухнет: его нужно опрокинуть».

Иоахим Фест, говоря о немецком молодежном движении 1967 года, заметил в связи с этим феноменом: «Их ведет не Йорг фон Фрундсберг, а Мао. Впрочем, совпадение полное»[228]. В то время Фест не мог подозревать, что Гюнтер Грасс служил в подразделении войск СС «Фрундсберг» и что позже он будет объяснять название этой боевой единицы следующим образом: «Я знал, что во времена крестьянских войн он был предводителем Швабского союза и носил прозвище “отца ландскнехтов”. Он символизировал свободу, освобождение». Славившемуся бойцовским характером Фрундсбергу, о котором Грасс, как и историческая наука, имел лишь самое общее представление, приписывается изречение: «Много врагов – много чести». Ну а мы, поколение-68, упивались фантасмагорическим образом Мао, отца вездесущих хунвейбинов, который, как нам представлялось, ратовал за свободу, провозглашая: «Если враг с нами борется, это хорошо, а не плохо».

12 января 1967 года киностудия Свободного университета показала в набитой битком аудитории Макса Каде китайский фильм «Великая пролетарская культурная революция». После показа состоялась дискуссия Рихарда Левенталя и студента-психолога Райнера Лангханса, члена ССНС. Лангханс недооценивал значение культа личности, видя в нем лишь неизбежное переходное явление; Левенталь же нашел для культурной революции определенное место в истории коммунизма. Он сопоставил ее с наиболее кровавой фазой сталинского террора в СССР. В условиях конфликта между «ветеранами революции» и «технократической бюрократией» Сталин в 1937-м и последующих годах «выкорчевал» тех, кто выступал на стороне «рационально мыслящих специалистов». Нечто структурно схожее, пусть не совсем прояснившееся в деталях, теперь можно наблюдать и в Китае, рассуждал Левенталь. По его мнению, старые революционеры из окружения Мао Цзэдуна создали в своекорыстных целях как бы «искусственных ветеранов», возложив их роль на юных хунвейбинов[229].

20 февраля 1967 года Объединенный студенческий комитет Свободного университета разослал приглашения на доклад о китайской культурной революции. Они были украшены одним из тех цветистых самохвальных лозунгов, которыми хунвейбины пекинского университета Цинхуа покрывали свои дацзыбао: «Революционеры подобны Царю Обезьян, их золотой жезл исполнен мощи, их сверхъестественные силы простираются далеко, их магия всевластна, – ибо они владеют непобедимым учением Мао Цзэдуна. Мы куем наши золотые жезлы, используем наши сверхъестественные силы и пускаем в ход наши магические способности, чтобы перевернуть старый мир вверх тормашками, разнести его на куски, обратить его в прах, устроить хаос и затеять великую смуту: чем сильней она будет, тем лучше!»[230]

Хунвейбины имели в виду мифологическую фигуру Царя Обезьян Сунь Укуна, обладателя золотого жезла – атрибута власти. Царь Обезьян хитер, умеет прятаться, перелетать из одного места в другое, переворачивать все вверх дном – и при этом неизменно одерживает победу над своим противником, военачальником свиней Чжу Бацзе. В середине 1968 года Петер Шнайдер, ссылаясь на Мао Цзэдуна, утверждал в журнале Kursbuch: «Осуществление программы реализации либидо в условиях позднего капитализма и империализма и есть мировая революция». В подобных текстах и речах Мао представал мессией, который, как казалось авторам, проповедовал желательное слияние насилия и сексуального наслаждения и указывал путь к окончательному и длительному торжеству этого наслаждения[231].

Как этот рай выглядел на деле? С 1966 по 1976 год, когда Мао умер, в КНР погибли по меньшей мере три миллиона человек, ставших жертвами проводимых государством «чисток». Кроме того, в ходе культурной революции около ста миллионов китайских граждан потеряли работу, претерпели унижения и пытки, были отправлены в лагеря, где занимались тяжелым принудительным трудом. Дэн Пуфан, старший сын Дэн Сяопина, подвергся издевательствам со стороны хунвейбинов и, пытаясь спастись, выпрыгнул из окна[232]. С тех пор он полностью парализован. В 1988 году Дэн Пуфан основал Всекитайскую ассоциацию инвалидов[233]. Ученицы одной из пекинских женских школ забили насмерть свою директрису; «реакционных» художников хунвейбины доводили до самоубийства; 86-летний крестьянин вспорол грудь мальчику, сыну бывшего землевладельца, чьи земли давным-давно были экспроприированы. «Да, я убил его, – позже сказал журналисту престарелый убийца, – ведь он был врагом… Ха-ха! Я делаю революцию, и сердце у меня красное!

Разве не сказал председатель Мао: или мы убиваем их, или они убивают нас? Мы с вами живы, идет классовая борьба!»[234]

Я не могу не напомнить еще раз о кровавой стороне китайской культурной революции, так как западногерманские фанаты «великого вождя» пропускали крики, доносившиеся с бойни, мимо ушей. Сегодня многие бывшие поклонники Мао хранят сконфуженное молчание. Они пытаются создать впечатление, что всеобщий маоистский энтузиазм возник позже, в 1970-е годы, с появлением ультрадоктринерских коммунистических групп профессиональных революционеров, и что экс-маоистом может быть назван лишь тот, кто принадлежал к одной из так называемых К-групп. Об этом не может быть и речи. Не будем забывать: в 1968—69 гг. портрет Мао Цзэдуна украшал каморки многих студентов и школьников, симпатизировавших новым левым Западной Германии. Тысячи молодых людей, включая и меня самого, прикалывали к лацкану пиджака маленькие значки с фотографией или золотым профилем Мао на красном фоне.

Безусловно, в культе Мао наличествовал момент провокации, порой – веселого легкомыслия. Можно усмотреть в нем современный отголосок романтической увлеченности Китаем, свойственной прошлым столетиям, поздний след той мощной притягательности, какой бесконечно далекий Восток – мало изученный, создавший необычайно интересную, но трудную для понимания культуру, – издавна обладал для Запада. Однако восторженное отношение левых к культурной революции объясняется в первую очередь ее откровенно варварским характером. Это предельно ясно выразил Левенталь: «В основе восхищения “новых левых” личностями Кастро и Мао лежит романтическая аберрация, из-за которой в этих деятельных и жестоких правителях видят “благородных дикарей” нашего времени»[235]. Поскольку культурная революция вершилась где-то далеко, за Великой Китайской стеной, западным поклонникам ее предводителя было нетрудно смотреть сквозь пальцы на творившееся насилие и наслаждаться выдающимися деяниями главной фигуры этого революционного театра теней. Иначе никак нельзя понять подобострастно комментируемые стихи Мао – по совместительству еще и великого поэта, – которые в начале 1969 года напечатал Kursbuch: «Четыре моря вышли из берегов, тучи и воды