в ближайшее время способствовать нашему успеху?» Когда же Петер Шнайдер поинтересовался, чего он, Дучке, ожидает в следующем году, тот ответил: «Будем поддерживать состояние конфронтации или даже нагнетать ее – держа в уме вопрос о власти – новое 2 июня[208] мы себе позволить не можем». Еще одно скептическое возражение председатель ССНС, войдя в раж, парировал так: «Впредь нельзя считать постановку в этом городе вопроса о власти надменным заблуждением! Как и утвердительный ответ на этот вопрос!» Дучке мысленно рисовал свободное государство по образцу тогдашнего Гонконга. Он исходил из того, что как минимум сможет получить для Западного Берлина «в качестве обязательной составляющей политического устройства вольных государств международную гарантию четырех великих держав».

Когда проблему прихода к власти обсудили достаточно полно, Землер поднял «вопрос об экспроприации концерна Шпрингера». Ему вторил Шнайдер: «Атака на концерн Шпрингера была бы для движения принципиальным шагом вперед». Дучке возразил им. В «избавлении от концерна Шпрингера» он, в соответствии со своими далеко идущими планами, видел лишь «очередную частную цель», ограниченную «боевую задачу». Помимо этого вопроса споры вызвал также выбор для запланированного массового митинга, который должен был инициировать кампанию экспроприации, исторического места – территории снесенного позже Дворца спорта, где Геринг, Геббельс и Гитлер, начиная с 1928 года, доводили до экстаза неистово рукоплескавшие толпы.

Как только собравшиеся подвели итог обсуждению темы Шпрингера, Дучке вернулся к проблеме захвата власти и развил свою идею о превращении Западного Берлина в «международный центр революционного движения в странах “третьего мира”». Первым делом следовало сформировать «городской совет» (Stadtsowjet), который станет «альтернативным парламентом». Под заголовком «1. Мероприятия револ. советов» изложены гипотетические представления участников дискуссии о ситуации, которая возникнет на следующий день после захвата власти и заставит их действовать со всей решимостью: «Отток капитала должен быть остановлен револ. способом. Банки переходят к нам – капитал пока не “трогаем”». Далее записаны соображения о «создании особенно ценных отраслей промышленности (химия, электроника, компьютеры и т. д.)» и о перебрасывании революционной искры на территорию ГДР, причем переворот должен был принести пользу не одним местным жителям: «Национализация земли, пожалуй, возможна или даже необходима (тогда отпуск можно проводить не только в Мариендорфе[209] и т. п., но и в Потсдаме и т. д.)».

На пути к этим свершениям нужно было решить проблему: «Как именно следует порождать противоречия?» Кроме того, стратеги из ССНС делали ставку на то, что правящий «аппарат […] сам себя тормозит соблюдением законов» и не станет перекрывать «поток западногерманских “революццеров”, направляющихся в Западный Берлин». Этот поток в ноябре 1968 года принес туда и меня, ставшего студентом Института Отто Зура в Свободном университете. Через два дня после пихельсдорфского совещания Дучке записал в дневнике: «Изложил в пивной “план захвата власти”. Эффект колоссальный».

Стоит остановиться на приведенной выше фразе Дучке: государство «само себя тормозит соблюдением законов». Расчет Дучке напоминает нам о приемах борьбы, которые вплоть до прихода Гитлера к власти практиковали национал-социалисты. Используя эту тактику, оба движения породили особый тип политического адвоката, который искусно обращает к своей выгоде преднамеренно ограниченную власть буржуазного конституционного государства, демонстрируя его слабость. На службе у поколения-33 состоял циничный правовед Ханс Франк; поколение-68 нашло для себя фигуру с отчасти схожими замашками: это был Хорст Малер. Малер снискал хорошую репутацию в качестве адвоката по уголовным делам; он защищал надзирательницу концлагеря, лиц, подозреваемых в экономических преступлениях, и наконец, членов коммун, ССНС и политических поджигателей. Адвокатом внепарламентской оппозиции он стал как раз потому, что умел использовать «слабые места» буржуазного права и выставлять суд в смехотворном свете.

Согласно наблюдениям судебного репортера газеты Münchner Post, Франк неизменно сопровождал свои «оскорбительные нападки» в зале суда «кривой насмешливой улыбкой, – поведение, которого не стерпел бы и самый долготерпеливый адвокат противной стороны». Когда цепляться было совсем не за что, Франк советовал своему клиенту – например, Йозефу Геббельсу – использовать депутатский иммунитет и таким образом обрывать уголовный процесс[210].

Концепция, созданная в Пихельсдорфе, вскоре породила злободневный практический лозунг: «Пустим Шютца на котлеты! Вся власть Советам!» Юрген Хабермас, следивший за происходящим из Ганновера, уже 9 июня – всего днем позже, чем Рихард Левенталь, – обратил внимание на склонность Дучке к насилию. Хабермас дал идеям Дучке адекватное определение: левый фашизм. И, не особенно стесняя себя в выражениях, добавил: «У меня, я думаю, есть веские причины предлагать именно такой термин». Он ставил вопрос, «умышленно ли Руди Дучке провоцирует открытое насилие, встраивая в это насилие заранее выверенный механизм, подразумевающий, мягко говоря, возможность нарушений прав человека»[211]. Возмущение Дучке и его свиты не знало границ[212]. Позже Хабермас частично взял свой упрек назад, назвал его «злополучным», – можно сказать, извинился.

Однако уже 13 июня, через четыре дня после ганноверских похорон, в дневнике Дучке, насквозь пронизанном жаждой власти, читаем новую запись в том же отрывистом ритме: «Ф[риц] Тойфель по-прежнему сидит в камере предварительного заключения; начались дискуссии о его “освобождении” – юрид[ическом] или даже воен[ном]». Неудивительно, что, протолкнув в сентябре 1967 года на конференции делегатов ССНС «две-три принципиальных резолюции, выходящих за рамки законности», автор дневника был обрадован своим «успехом»[213]. В конце ноября Дучке выступил с речью на вечере солидарности с товарищем Фрицем Тойфелем, которому снова грозила тюрьма. Дучке предложил перейти к акциям, нарушающим границы «действующего права» и под гром аплодисментов напомнил, что в 1927 году революционные рабочие сожгли дотла Венский дворец юстиции: «Я говорю об этом только для примера, но каждый должен задуматься сам»[214]. Петер Шнайдер писал такие стихи: «Камень, брошенный в американское посольство, / не менее ценен, чем авиационная ракета во Вьетнаме». Или такие (стихотворение написано от лица пьяницы, предающегося сладким грезам): «Когда мы снова проснемся, дело зайдет намного дальше: / если бензин придется нам тогда не по вкусу, мы обольем им ваши автомобили». В конце этого стихотворения народ громит магазины, поджигает особняки, запасается награбленными бутылками шнапса: «тогда мы почувствуем небывалую легкость»[215].

В начале 1968 года Дучке, выступая в Амстердаме, заявил: «Наш долг – уничтожить в нашей собственной стране нашу собственную власть, капиталистическую власть». Впрочем, следовало сокрушить и американский империализм, используя для этого «любые средства»[216]. Осенью 1968 года вернувшийся из кубинского турне Рабель рассказал о том, как быстро может быть осуществлен переворот, и объяснил, почему революционеры вправе наделить себя экстренными полномочиями. Партизанская армия Кастро насчитывала не более двух тысяч человек, однако всего за два года смогла разбить сорокатысячную армию Батисты: «Большая часть населения присоединилась к всеобщей