склонностью сильного пола позировать «на обезьяньей скале» протесты считали «чем-то хорошим» 73 % юношей, тогда как среди девушек эту точку зрения разделяли всего 41 %. Желание принять участие в протестах высказали 58 % опрошенных. Однако среди них лишь 23 % выразили готовность дать отпор в случае, «если полицейские начнут избивать демонстрантов», а 7 % одобрили наступательные насильственные действия (выразив готовность переворачивать автомобили, бить окна и витрины).

Более двух третей опрошенных выразили симпатию к демонстрантам, 27 % – к активному радикализму ССНС. К тому времени уже 36 % западногерманских студентов успели приобрести личный опыт участия в демонстрациях. Наибольшую готовность молодежи к протестным выступлениям, причем с отрывом, демонстрировали консервативные земли Баден-Вюртемберг, Бавария и Нижняя Саксония. Западный Берлин плелся в хвосте[179]! Сам я, кстати, вырос в Баден-Вюртемберге и Баварии, лишь позже бежав на обнесенный высокими стенами берлинский остров.

О возраставшем участии молодых людей в протестном движении можно также судить по числу отказавшихся от военной службы. В 1964 году на этот шаг решились примерно 2700 человек, в 1968-м – 12 000, в 1971-м – 27 000. 75 % отказников составляли выпускники школ[180]. К началу 1972 года около 60 % обладателей мандатов в немецких студенческих парламентах принадлежали к леворадикальным группировкам, тогда как на долю Христианско-демократического объединения студентов приходилось лишь 9,6 %. Остаток мандатов распределяли между собой «прочие», среди которых также были группы левой ориентации[181].

Когда в конце осени 1968 года я перебрался в Берлин, социограмма леворадикальных студентов, которая была построена на основе исследования, проведенного по заказу сената, выглядела следующим образом (я соответствовал этим данным буквально по всем пунктам): 90 % были протестантами или не принадлежали ни к одной конфессии, 60 % выросли в Западной Германии, 52 % не отдавали предпочтения ни одной партии, читали газеты Frankfurter Rundschau и Zeit, точно не знали, какую профессию выберут в дальнейшем, 65 % изучали гуманитарные и социальные науки, 68 % были «ни в чем не согласны с отцом». У 70 % был опыт участия в демонстрациях[182]. Без сомнения, протестные выступления и правонарушения 1967—68 гг. никак нельзя отнести на счет «пренебрежимо малого меньшинства». Консервативные западные немцы, с их шаткими нравственными установками, сами раздули в своем доме пламя протеста. А там, где вспыхивает мощный огонь, возникают неконтролируемые эффекты тяги. В считаные месяцы протестующие добились ослепительного – и ослепившего их самих – успеха в расширении своего движения.

Ответы тех же студентов на вопросы об их убеждениях и предпочтениях обнаруживают алогичную картину, на первый взгляд противоречащую ожиданиям. Из них видно, что представители этой возрастной группы были верны традициям и в то же время стремились к новому. Эти молодые люди сформировались в те времена, когда на обществе еще лежала тень национал-социализма, и вырастали в условиях стремительно крепнущего благосостояния. Согласно алленсбахскому опросу, среди партий студенты явно предпочитали СДПГ, но среди членов правительства, знакомых им по регулярным появлениям в СМИ, те из респондентов, которые были настроены антиавторитарно, более других одобрили канцлера Кизингера, который набрал 40 %. В общих результатах опроса же он вышел на второе место. Министр иностранных дел и вице-канцлер Вилли Брандт, олицетворявший стремление к реформам, оказался в задних рядах (16 %).

Интересно отметить, что заметно выше прочих политиков студенты поставили социал-демократа Карло Шмида (1896–1979), который, занимая должность министра по делам бундесрата, не так уж часто мелькал в СМИ. Он набрал 51 % голосов (обойдя на 11 процентов Кизингера и на 35 – Брандта). Этот старейший государственный деятель пользовался непререкаемым авторитетом ветерана политической жизни и был, в отличие большинства его коллег, признанным образцом духовной элегантности. Сын француженки, переводчик Бодлера и Мальро, Шмид символизировал постнациональную, европеизированную и неагрессивную Германию.

Отвечая на вопрос о примерах для подражания, студенты поставили на первые места Карла Фридриха фон Вайцзеккера и Вальтера Хальштейна. Эти результаты также говорят в пользу европейской ориентации студенчества. В 1961 году фон Вайцзеккер был инициатором тюбингенского меморандума ученых против ядерных вооружений и за признание линии по Одеру – Нейсе западной границей Польши; Хальштейн с 1958 по 1967 год исполнял обязанности председателя комиссии Европейского экономического сообщества, а затем стал председателем Международного европейского движения. Со значительным отставанием третье место в этом перечне занял Конрад Аденауэр. Рендорфский старик также принадлежал к поколению бабушек и дедушек, олицетворял консерватизм ненацистского толка, преемственность и чувство меры. Модернисту и прогрессисту Вилли Брандту досталось 11-е место, Мао Цзэдуну – 16-е.

Совсем иные ответы молодежь дала на вопрос о своих любимых интеллектуалах. Безоговорочно осуждая убийство Бенно Онезорга и критикуя бедственное положение тогдашнего мира, студенты открыли список предпочтений именами Ханса Магнуса Энценсбергера, Хельмута Гольвитцера, Гюнтера Грасса и Петера Вайса. Курт Зонтхаймер и Юрген Хабермас, с их настойчивыми призывами к умеренности, остались далеко позади.

В следующей главе я пишу о том, каким образом неявный антиамериканский консенсус, характерный для старой ФРГ, смог распространиться на студентов, а затем, обретя форму, отвечавшую их возрасту, вылился в протест против войны во Вьетнаме. Интересно, что по другому чувствительному политическому вопросу, имевшему отношение к латентному антисемитизму, который также был присущ старой ФРГ, те же студенты заняли явно противоположную позицию: программу возмещения ущерба Израилю поддержали 85 % студентов, тогда как среди всего населения страны – лишь пренебрежимо малая доля респондентов 127. Отметим, что опрос проводился после Шестидневной войны, которая, как показывают многие источники, не сразу ухудшила имидж Израиля в глазах молодых левых. Левый «антисионизм» стал развиваться несколько позже.

Значительные расхождения между студентами и большинством общества подтвердило исследование Вильденмана, проведенное в начале 1968 года. Высказывание «Национал-социализм был в принципе хорошей идеей, но ее плохо провели в жизнь» поддержали с теми или иными оговорками только 9 % студентов, тогда как среди их ровесников в возрасте от 17 до 24 лет, не получавших высшее образование, таких набралось 43 %. Если же брать население в целом, то в 1968 году эту точку зрения еще разделяли 50 %. Почти такую же картину дала оценка тезиса: «Нам снова необходима единственная сильная партия, действительно представляющая интересы всех слоев народа». Показательно, что мнения по вопросу, не следует ли наконец прекратить интересоваться нацистским прошлым отдельно взятых людей, разделились не столь выпукло (о чем я пишу в заключительной главе): утвердительно ответили 74 % населения в целом и 37 % студентов. На вопрос, косвенно затрагивавший антисемитизм, – о якобы «врожденном свойстве евреев» так или иначе вступать в конфликт со своими соседями, – утвердительный ответ дали 19 % студентов и 42 % их сверстников. Опрос населения в целом не стали проводить из осторожности. За признание границы по Одеру