– Нейсе высказались 58 % студентов, 36 % молодежи и 21 % населения в целом. Похожие расхождения выявил вопрос о признании ГДР. За возвращение смертной казни проголосовали 15 % студентов, 60 % невузовской молодежи и 69 % населения.

Демократическое студенчество, реакционное большинство

В отличие от большинства тогдашних граждан ФРГ, студенты безусловно признавали конституционные принципы.

Алленсбахский и мангеймский опросы обнаружили крайне острый характер противоречий, владевших тогдашними студентами. Неудивительно, что это состояние порождало неуверенность, которую они пытались компенсировать, выстраивая для себя надежную, как им казалось, структуру более или менее стройного мировоззрения. Увязая одной ногой в трясине авторитарных традиций, они силились нащупать другой ногой почву либерализма, о которой мало что знали. Одно полушарие мозга побуждало их видеть ведущую политическую фигуру в главе исполнительной власти, а другое – следовать за наиболее прогрессивными поэтами и мыслителями, отстаивавшими свои политические убеждения. Молодые люди заражались идеями международного студенческого и протестного движения, но в то же время страдали от симптомов запущенного национального недуга. Правой рукой они вцепились в застарелое недовольство Америкой, а на левой кое-как раскачивались, силясь сдвинуться в противоположном направлении, наперекор едва прикрытым антисемитским взглядам родителей, унаследованным от нацизма. С одной стороны, они принадлежали к последнему поколению в ФРГ, считавшему нормой создание собственной семьи, с другой – отвергали террор семьи как принудительного буржуазного института. Они уходили в индивидуализм и вместе с тем подчинялись стадному чувству. Ненавидели воскресный кофе, сервируемый на белоснежных скатертях, и усаживались за накрытый в складчину стол коммуны.

В марте 1968 года сотрудник ведомства федерального канцлера, не скрывая иронии, докладывал о своих впечатлениях от ежегодного заседания Объединения немецких студенческих обществ, на котором верховодил ССНС: «Если публично студенты выказывают недовольство всем и всеми», то в своей среде подчиняются «куда более строгим авторитарным структурам, чем существуют где-либо в ФРГ. Было в высшей степени забавно наблюдать, как участники заседания безропотно сносили самые грубые замечания председательствующего и других однокашников. Даже когда их изгоняли из зала заседания, они покидали его покорно и без возражений». Под конец собравшиеся единодушно извинились перед «председателем Клаусом Хубером», который руководил собранием, «за свое отчасти и впрямь недисциплинированное поведение»[183].

В мае 1968 года Вильденман выступил в правительственной комиссии «Молодежные волнения», комментируя результаты своего исследования. Он подтвердил, что для мятежных студентов характерно сочетание развитого демократического сознания, неуверенности в собственном статусе и чрезвычайно расплывчатое представление о конечных целях движения. В сокращенном изложении материалов Вильденмана, составленном одним из чиновников, о студентах сказано, что они «в гораздо большей степени, чем остальная молодежь и население в целом, приняли принципы демократии». В результате возник «постоянно растущий разрыв между по большей части статичным, ориентированным на прошлое населением и этой прогрессивной молодой интеллигенцией, которая при нормальном развитии могла бы составить завтрашнюю общественную элиту». Если этот разрыв не удастся в кратчайшие сроки преодолеть, следует опасаться «серьезного роста политической и экономической напряженности» с «соответствующими “потерями от трения”»[184]. Недвусмысленное предупреждение. Ясно, почему, составляя проект постановления, уполномоченный чиновник д-р Шатц еще больше заостряет результаты исследования Вильденмана: по его мнению, оно свидетельствует об «опасной и, видимо, почти непреодолимой пропасти между прогрессивной демократической позицией студентов и преимущественно реакционным поведением остального населения». Заместитель министра Карстенс подчеркнул эту фразу красным карандашом: «Не откладывать. […] Изменения оставляю на ваше усмотрение»[185]. В другом документе Шатц советовал своему начальству: «Политическая ангажированность молодежи, которой мы так долго добивались, сегодня налицо. Не будем пугаться: лучше обратить стремления молодых людей на благо всего общества». Примерно о том же говорил, выступая на круглом столе профессоров в канцелярии Курта Георга Кизингера, политолог Гильберт Цибура: «В сущности, я вижу в умонастроениях наших студентов потенциал, который нужно использовать»[186]. К слову, друг с другом и с канцлером участники совещания говорили прямо и откровенно: дебаты отличал свободный, антиавторитарный и очень ясный тон.

Ввиду напряженной обстановки в обществе сотрудники штаба планирования ВФК настоятельно рекомендовали политикам участвовать в публичных дискуссиях. Но при этом предлагали отказаться от любых приемов, которые были бы естественными в иных общественных и исторических условиях, были естественными во время студенческих конфликтов в США и снова стали таковыми в Германии наших дней: «Не стоит апеллировать к авторитету, чувству доверия и жизненному опыту». Кроме того, научные консультанты штаба планирования советовали избегать слов «достижение», «испытание» и «традиция», утративших смысл[187].

Надежды, выраженные Шатцем и Цибурой, подтверждались всеми опросами. Каким бы яростным ни был тон тогдашних прокламаций, на деле студенты 1968 года не были принципиальными противниками демократического государства и открытого общества. Между ними и большинством населения ФРГ, имевшим «весьма слабые представления о демократии и предполагаемых ею правилах игры», действительно возникло драматическое противостояние[188]. Однако этот дефицит демократизма, свойственный большинству жителей страны, особенно людям старшего поколения, протестующие студенты проецировали на «государство» и «парламентаризм». Это сопровождалось самой резкой конфронтацией и созданием упрощенных образов врага. В действительности конституционные органы тогдашней ФРГ, как и большинство студентов, были преданы демократическим принципам намного глубже, чем средний немецкий избиратель.

Захват власти в Западном Берлине

Революционный психоделический трип

Весной 1970 года прозвучал лозунг: «Разгромить государственный аппарат». Революционная молодежь настойчиво призывала «подпалить зад реакционерам» и нагнать страху на «паразитическую, коррумпированную люмпен-бюрократию»[189]. В цитаделях протестного движения-68, особенно за стенами Западного Берлина, активисты спорили, будет ли «революция» завершена в два года или придется ждать целых пять лет, – на этот счет даже заключались пари. Помню, мы с Нильсом Кадрицке ехали как-то в моем желтом «вольво P 544», и я рассуждал о том, нужны ли будут после нашей победы полицейские.

Уже в начале 1969 года боннское МВД с тревогой констатировало: «Революционное движение идет ва-банк». Мятежную часть студентов уже не интересуют частичные улучшения: она «замышляет всеобъемлющий переворот»[190]. Женщина средних лет, приехавшая в 1971 году из ГДР на похороны невестки, при встрече с кёльнской родней никак не могла уразуметь, на каком свете она оказалась. Ее племянницы и племянники, напитавшиеся «шизофреническими идеями Мао, Ленина, Че Гевары и Фиделя Кастро», ополчились на государство, которое мечтали превратить «в кастровскую Кубу». Вконец растерянная женщина рассказывала: «Молодые люди сыплют напыщенными фразами: они хотят вывернуть общество наизнанку, но при этом сохранить благосостояние, которое им обеспечивали родители»[191].

В ходе цитированной выше беседы, состоявшейся в октябре 1967 года, Энценсбергер, Дучке, Рабель и Землер со свойственной немцам основательностью рисовали картину будущей жизни в освобожденном Западном Берлине. «Большинству бюрократов