ему удалось добраться через Прагу и Париж. После войны он, уже в качестве английского журналиста, вернулся в разрушенный родной Берлин и принял участие в политическом и демократическом возрождении страны[199].

8 июня он призвал новых левых не считать себя «сегодняшним революционным авангардом»: «Если студенты начинают ощущать себя элитой нации, добра не жди». Германия «избавилась от претензий на элитарность со стороны правых студентов» совсем не для того, «чтобы дать укорениться таким же претензиям в левых студентах»[200]. Новые левые, замкнутые в узком мире своих идей, получившие после гибели Онезорга еще и мощную эмоциональную подпитку, пропустили мимо ушей этот настойчивый призыв одуматься, транслировавшийся также и по радио, а вслед за тем появившийся в печати. Левенталь подверг трезвой критике политические фантазии, которыми студенты, настроенные все более радикально, оправдывали самочинно присвоенные полномочия. Внезапно распространившееся представление, что «мы живем в атмосфере, напоминающей подъем национал-социализма», или утверждение, будто сегодняшние студенты неотличимы от «тогдашних евреев», он отклонил, назвав их абсурдными[201].

Дучке, присутствовавший в аудитории, вмешался, начал агрессивно протестовать. Ответное возражение Левенталя он внес в дневник в исковерканной форме: «Господин Дучке – вы хотите “Zapograr Bowi”?»[202] На самом деле Левенталь спросил: «Вы хотите Sandbar Bowie [песчаной отмели Боуи]?», намекая, что Дучке может довести дело до «ночи длинных ножей». Под «песчаной отмелью Боуи» подразумевалась история техасского «героя свободы» Джеймса (Джима) Боуи, известная из вестернов. В 1827 году Боуи отбивался от врагов на песчаной отмели в Миссисипи; когда кончились боеприпасы, он перебил противников длинным и острым ножом. Отсюда название «боевого ножа Боуи» – с обоюдоострым лезвием длиной 23,5 см, шириной 4 см и прочной рукоятью.

Ведомство федерального канцлера признало, что гибель Бенно Онезорга произвела «настоящий взрыв в студенческой среде, способствовавший ее солидаризации». В Берлине 33 % всех студентов, в общей сложности 15 000 человек, шли за гробом к пограничному пункту Драйлинден. Солидарно выступили и берлинские студенческие корпорации (буршеншафты)146. Многие, построившись в автоколонну, доехали до Ганновера, где Бенно Онезорг был похоронен. ГДР отказалась от взимания транзитных пошлин. Во Франкфурте-на-Майне 8000 студентов устроили в центре города траурное шествие. 9 июня, после похорон, в Ганновере прошел грандиозный массовый митинг. В этой наэлектризованной обстановке Дучке обратился к скорбящим и протестующим, готовым с минуту на минуту пробудиться для борьбы: «Налицо материальные предпосылки, позволяющие творить нашу историю». Он пропагандировал идею «нового человека», «преодолевающего в борьбе свое индивидуальное и родовое, исторически обусловленное прошлое» и заявил на манер елейных сектантских проповедников: «Библейский эдемский сад – это фантастическое исполнение вековечной мечты человечества. Но еще никогда в истории не была столь велика возможность ее реализовать»[203].

Эсхатологическую сторону своего мировоззрения Дучке во всей красе продемонстрировал в интервью журналу Spiegel и телекомпании ARD. Там он использовал понятие «долгого похода через государственные институты», которое сегодня очень на руку участникам движения-68, поскольку доказывает, что они всегда оставались в (демократических) рамках приличия. В посланиях к узкому кругу соратников Дучке предпочитал мрачную интонацию проповедника ненависти. Он вкрадчиво говорил о «пропаганде посредством выстрелов» и, на манер Эрнста Юнгера, сурово увещал: «Лишь борьба закаляет революционную волю». (Мой дед Вольфганг Али, состоявший в нацистской партии, предпослал своим мемуарам эпиграф из Гёте: «Человеком был я в мире, / Это значит – был борцом!»[204]) Кроме того, Дучке давал понять, что во время похода в землю обетованную препятствия следует сметать с пути и что кровавый последний бой еще предстоит: «Эта революционная война ужасна, но еще ужаснее будут страдания народов, если люди путем вооруженной борьбы не упразднят войну как таковую». Поскольку с незримым и вездесущим врагом не так-то легко сражаться, Дучке назвал точное имя и адрес: «организованный Интернационал угнетения в лице Североамериканских Соединенных Штатов»[205].

В то время подобные фразы наполняли молодых немцев, включая и меня, приятной уверенностью, что они на правильной стороне. Сегодня от них разит фантазиями величайшего фюрера всех времен, его тоталитарных современников и последователей. За ними стоит человек, вращающий глобус и мнящий себя преобразователем мира. Этот человек обещает своим сторонникам, что после нескольких лет борьбы, которая коренным образом изменит их самих и полностью «избавит» человечество от бремени прошлого, они прибудут в страну всеобщего благоденствия.

24 и 25 июня 1967 года Руди Дучке, Урс Мюллер-Плантенберг, Кристиан Землер, Петер Шнайдер, Бернд Рабель, Вольфганг Лефевр и еще несколько человек встретились для обсуждения вопроса «о захвате власти в Западном Берлине». Дучке назвал это совещание «историческим». Оно состоялось в Доме металлиста, находящемся в берлинском квартале Пихельсдорф; присутствовал также молодежный секретарь профсоюза металлистов и член ССНС Лотар Пинкаль. Согласно донесениям Дитриха Штарица, который, состоя в ССНС, одновременно представлял оплачиваемые отчеты в Штази и ФСЗК, участники совещания обсуждали план, исходивший из «отсутствия расположенности» предпринимателей к инвестициям в Западном Берлине. Предполагалось, что набравшее силу студенческое движение может захватить предприятия и стать толчком к стихийным забастовкам, которые «приведут к еще большему росту протестного и мятежного потенциала».

Участники дискуссии, писал Штариц, согласовали следующий порядок действий: «1) усиление политической нестабильности посредством студенческих демонстраций и массовых митингов; 2) налаживание или укрепление контактов с отдельными предприятиями, чтобы в случае студенческих волнений рабочие их поддержали; 3) попытка подтолкнуть эти предприятия к неорганизованным забастовкам, в ходе которых могут стихийно сложиться советы; 4) осторожное продвижение идеи о политической независимости Западного Берлина от ФРГ; 5) объединение всех протестных и политизированных сил в общее массовое движение, которое смогло бы опрокинуть сенат, т. е. теперешнюю политическую власть, и достичь намеченной выше отдаленной цели. По оценкам собравшихся в Пихельсдорфе, срок, необходимый для реализации этого плана, составлял примерно 5—10 лет»[206].

Городской совет как альтернативный парламент

Наряду с этим донесением, которое двойной агент Штариц составил для службы госбезопасности ГДР, сохранился рукописный протокол пихельсдорфской конференции, написанный Дучке. Его записи представляют собой набор ключевых слов, развернутых или оборванных предложений. Некоторые из них снабжены сбивающими с толку вопросительными и восклицательными знаками и размашистыми подчеркиваниями. Согласно протоколу Дучке, в начале совещания товарищ Рольф Штанцик из ССНС высказал точку зрения, что в Западном Берлине надо, как и в США, «ожидать периода экономического застоя». Размышляя о том, кого по большей части затронет кризис, он пришел к следующему предложению: «Может быть, оклеивать Веддинг[207] не плакатами о Вьетнаме, а призывом “Вздерните на виселицу ваших домовладельцев!”?» Затем выступил Дучке. Он рассуждал на тему возможного усиления наступательных действий. Надо было дать ответ на вопрос: «Будут ли экономические тенденции