в берлинском районе Нойкельн студенты-активисты пережили коричневое видение прошлого. Они пытались сорвать американский военный парад, перегородив улицу и раздавая зрителям листовки против войны во Вьетнаме. Американские солдаты остановились и топтались на месте. Затем вмешались полицейские и публика. Газета Telegraf рассказала, как задерживали демонстрантку Йаэль Ботш. «Из толпы неслись обычные крики: “Коммунистические свиньи”, “Идите работать” и “При нацистах вас бы отправили в газовую камеру”, а госпожа Ботш в ответ прокричала: “Совершенно верно, я еврейка”». Полицейская пресс-служба, как и можно было ожидать, заявила, что некоторых демонстрантов, оказавшихся в зоне действия полиции, «задержали для их же безопасности». Согласно занесенным в протокол показаниям студентки Сабины Гольдбах, на нее набросились от 30 до 40 человек. «Из толпы кричали: “Свинья ты, а не студент”, “Вас надо отправить в трудовой лагерь”, “При Гитлере такой сволочи, как вы, вмиг не стало бы”, “Езжайте на восток, там узнаете, что такое диктатура”, “В газовую камеру всех”». Участница демонстрации Карин Кландат сообщила, что жены призывали мужей пустить в ход кулаки и, окружив одну из полицейских машин, где сидели несколько задержанных, кричали: «Отдайте их нам! Мы знаем, что с ними делать!»

Депутат от ХДС Карл-Хайнц Шмиц не преминул выразить «искреннее восхищение» жителями района Нойкельн, которые не стали безучастно наблюдать «наглые действия анархистских и террористических меньшинств» и «нашли приемлемый способ вмешаться»[163]. Спустя две недели один из редакторов газеты Zeit спросил Шмица, считает ли он побои законным средством в борьбе с инакомыслящими. Тот ответил: «Да, если гражданину не изменяет здоровое чувство меры». Интервьюер не отступался: «Значит, кулаки – достойная защита от оскорблений?» Шмиц: «Иногда вполне оправданная»[164].

Авторы бранных писем, адресованных в те дни «крючкотвору» Хорсту Малеру, сыпали недвусмысленными угрозами. Какой-то аноним писал «адвокату Коммуны»: «Старый плут, жди неприятностей! У тебя двое внебрачных детей». Еще один, заменивший свою подпись лаконичным знаком свастики, сулил защитнику «всего дьявольского отродья – Тойфеля, Лангханса, Дучке» неизбежную расправу: «Вас еще припрут к стенке, жалкая грязная свинья!» Кто-то грозил «сровнять с землей» офис Малера[165]. Следуя общим настроениям, газета Bild 6 февраля 1968 года поместила рядом с броским заголовком «Остановите террор красной молодежи» фотографию Дучке. Через пять недель в Руди Дучке стреляли.

Между «кацетле»[166], застоем и модернизацией

Все это весьма своеобразно соотносилось с жизненным опытом студентов. Скажем, те из них, чье детство прошло в пятидесятые годы в швабском Леонберге, знали, что судетские беженцы ютятся в «Малой Варшаве» и «Малой Москве». То, что это названия бывших лагерей для поляков и русских, стало им известно гораздо позже. Следом за Шламковыми, Биношеками и другими изгнанниками, которые перебрались в щитовые новостройки и в новые населенные пункты, в лагеря вселились итальянские гастарбайтеры или, как тогда говорили, «фремдарбайтеры». Со временем зеленые деревянные бараки отслужили свое. В годы войны в городке размещались 7000 заключенных, занятых принудительным трудом, а в 1950-х годах более половины населения составляли беженцы. Для них построили католическую церковь – разумеется, без колокольни.

Вечером жители городка любили встречаться в районе Блосенберг. Так и сговаривались обычно: «Двигаем в кацетле». Там был поставлен желтоватый оштукатуренный крест из бетона, и люди постарше еще помнили, как в начале 1950-х неподалеку от этого креста были эксгумированы около четырехсот трупов, причем один из них почти не разложился. Слово «кацетле», которое мы, дети, не могли расшифровать и которое употреблялось просто как обозначение территории, на деле обозначало вспомогательный лагерь Энгельбергтуннель, входивший в состав концентрационного лагеря Нацвейлер-Штрутгоф.

Еще в одном швабском городке школьники, бегавшие в лесу кросс, финишировали у «польской липы»; она называлась так потому, что в 1942 году на ней в присутствии горожан повесили двоих поляков, вступивших в запрещенную любовную связь с «арийками». Жители Леонберга ничего не могли рассказать о злодеяниях военного времени, разве только о преступлениях против немцев. В Дрездене во время английских бомбардировок «более 300 000 человек сгорели заживо»: вот это число, завышенное в десять раз, знали все. У кого-то две тети потеряли на войне мужей, у кого-то итальянские партизаны расстреляли дядю («в нарушение международного права»), другой дядя погиб под Хайлигенбайлем[167]. У кого-то беда случилась в соседнем доме: отец семейства лишился ноги или руки. Что и говорить: война всегда ужасна.

Среди детей насилие и садизм были в порядке вещей. Сегодня газеты не замедлили бы разразиться возмущенными вопросами: «Почему общество так долго закрывало глаза на происходящее?» Тогда эти вопросы мало кого интересовали, – ничего удивительного, если вспомнить, что совсем недавно 18 миллионов мужчин, рожденных именно этим обществом, прошли по всей Европе, стреляя, грабя и убивая. Словом «юденфюрцле»[168] называли маленькие новогодние хлопушки, а также сухие побеги клематиса, пригодные для курения. В классе было 56 детей, и если они поднимали шум, то это сравнивали «с еврейской школой»; о захламленной комнате говорили: «как у готтентотов». Культовые лазурные велосипеды для мальчиков изготовляла фирма Vaterland[169]. Если дети докучали родителям просьбами, которых те не хотели или не могли исполнить, ответ был следующим: «Не получишь, клянчи хоть до посинения (букв. «до газа», bis zur Vergasung)!» Эта поговорка, тогда широко распространенная, вошла в обиход уже в 1920-е годы. Считается, что она отсылает к опыту применения ядовитых газов в Первую мировую войну или просто к изменению агрегатного состояния вещества при повышении температуры. Но после того как дети узнали о газовых камерах, использовавшихся немцами в 1940—45 гг., она не могла не внушать им ужас.

Помню, еще в 1956 году ремонт школьного туалета был предметом гордости школьного директора Штаймле, который демонстрировал обновленное помещение каждому классу после возвращения с каникул; вскоре, однако, повсюду выросли гимназии и спортзалы, а грунтовые дороги были заасфальтированы. По местным меркам Штаймле был важной фигурой; его сын заведовал окружным судом, а младший брат Ойген, как я узнал позже, был начальником айнзацгруппы, действовавшей на территории Советского Союза. Фермеры по-прежнему вспахивали поля на лошадях. Навозные кучи поначалу можно было видеть даже в районном центре. Затем они исчезли, близлежащие пашни были застроены домами. Директор одной из леонбергских школ, страдавший сильным кашлем, время от времени сплевывал зеленую мокроту в раковину и приказывал одной из девочек, сидевших за передними партами: «Смой!»

Я всегда посещал уроки религии и любил этот предмет. Когда настал срок моей конфирмации, все шесть членов семьи отправились за 150 километров на север к пастору, который был дружен с моей тетей. Там нас, детей, крестили, а