на постоянный – противоречивый и проникнутый сексуальным подтекстом – коммуникативный обмен, почти не координировались друг с другом. В чаду событий быстро сменялись действующие лица. «Революционные сознательные группы» (Дучке) охотно принимали новичков. Их объединяла простая идея: мы больше не соблюдаем правила игры – мы ведем свою собственную игру. Контакты поддерживались от случая к случаю, в ходе «пропаганды действием»[125]. Одно время эти объединения метко именовали «летучими» группами (группами «ad hoc»). В дальнейшем их деятельность – сочинение и печатание листовок, расклейка плакатов и рисование лозунгов – трансформировалась в акции иного рода, направленные так или иначе, в зависимости от вкусов собравшихся, на расширение сознания, – совместное курение гашиша, эротические эксперименты, обычное слушание музыки или увлекательные товарищеские беседы по вечерам. Участники не ставили специальных задач, не следовали заранее намеченному плану. Несмотря на хаотичный характер акций, вовлеченные в них молодые люди действовали с уверенностью сомнамбул, как бы по общему плану.

Во время захвата помещения семинара германистики Свободного университета участники акции обсуждали вопрос, какие лозунги следует написать на стенах. Клаус Хартунг заявил, что сначала нужно эти лозунги согласовать и лишь затем можно будет переносить – в брехтовском смысле – «идеи из голов на стены». Противоречие между наслаждением и учебой по самостоятельно составленному плану он попытался преодолеть, указав, что «учебные группы и музыка впредь будут неразрывно связаны друг с другом». Фриц Тойфель поддержал его мысль, сделав акцент на том, что «революция должна доставлять радость»; Ульрих Энценсбергер хотел «обязательно выразить наше недовольство осязаемым образом – например, на стенах». Хартунг, напротив, предложил ввести мораторий на лозунги, поскольку «любое решение будет проявлением сталинизма по отношению к отсутствующим». Все же стены были украшены рекомендациями такого типа: «Студент, не будь доверчив и прост: дергай начальников за буржуазный хвост». Семинар несколько дней носил название Института Розы Люксембург, захватчики стащили из библиотеки целый ряд ценных книг, а ночью, как сокрушенно отмечал директор Петер Вапневски, спали вперемежку на надувных матрасах и в спальных мешках, «устраивались – и женщины, и мужчины, – с революционным удобством, наслаждаясь свободой, какой обучение в университете до сих пор не предполагало»[126].

В свободных объединениях, в анархистских акциях было что-то живое, резко контрастирующее с бездушным, рациональным фасадом тогдашнего немецкого государства. Казалось, они предвосхищают свободные ассоциации независимых индивидов, как их описал, или, лучше сказать, в общих чертах обозначил Маркс, увенчавший ими свою утопическую картину мира, где исчезнут отношения господства. Каждый был волен искать себе место по душе, постоянно его меняя, – среди бунтующих бродяг, подсевших на гашиш, посетителей курсов марксизма, в группах, срывающих публичные мероприятия, на случайных массовых слетах, на концертах, в «специализированных» пивных – наконец, и в обычной, все еще буржуазной жизни. Математики издавали «Красный вектор», филологи-германисты радовались лозунгу: «С размаху по науке хряснем – был голубым цветок, стал красным!»; филологи-романисты писали на транспаранте «Просыпайся, друг-студент, едет красный ассистент!», а на демонстрациях полицейским кричали: «На улице вы короли, а в койке сущие нули!»

Основные политические идеи молодежное движение черпало из теорий ССНС, критикующих капитализм и империализм. Их обобщенный характер позволял «критически усомниться» в чем угодно, не чрезмерно утруждая себя аргументами. Это тоже было приятно. История создания магазина политической литературы «Polibula» в Гёттингене показывает, как просто тогда подходили к делу. На Страстную пятницу 1970 года коллектив основателей сколотил фанерные стеллажи и подготовил магазин к открытию: «критическую теорию положили слева, ревизионизм справа, проблемы классовой борьбы – посередине, а свободную любовь пристроили у кассы. Вдобавок из кассетного магнитофона неслись “Страсти по Матфею”: не все члены коллектива успели распрощаться с высокой буржуазной культурой»[127].

Вскоре акции стали сопровождаться насилием – например, битьем окон. Для этого, разумеется, нужно было перешагивать через пороги терпимости, высоту которых каждый определял сам, находить достаточные побудительные причины и нравственные императивы. О превращении буржуазного индивида в участника борьбы за общее дело можно судить по гамбургской листовке, датируемой февралем 1968 года: «Во Вьетнаме детей каждый день сжигают напалмом, а мы не смеем даже запустить камнем в окна американских учреждений вроде генконсульства США и т. п.!!!»[128] Уличные побоища, кровопролитие, разбитые оконные стекла – все это придало деятельности нового левого сообщества «физическую ощутимость». Руди Дучке назвал происходившее «непрерывным процессом обучения активистов». Так крепли группы самообразования, экспериментировавшие – для утверждения или опровержения чего бы то ни было, – с наркотиком «прямого действия». Не слишком жесткие полицейские преследования лишь сильнее сплачивали эти группы.

1 февраля 1968 года в Большой аудитории берлинского Технического университета состоялись слушания «дела Шпрингера». Мероприятие было предварено показом фильма об изготовлении и применении «коктейлей Молотова»; фильм этот завершался крупным планом высотного здания в Берлине, где размещалось издательство Шпрингера. Позже показ повторили. Докладчик как бы вскользь упомянул, что помимо центрального офиса существует 21 филиал концерна[129]. Претенциозная – как в графическом, так и в литературном отношении, – листовка объявляла о «выпуске облигаций антишпрингеровского займа». О доходности «ценных бумаг» говорилось следующее: «Проценты определяются самими владельцами и могут в любое время дня и ночи быть обналичены посредством совместных действий, направленных против высотки Шпрингера в Берлине и любых филиалов шпрингеровского концерна». В конце автор, придумавший выпуск облигаций и текст в целом, задавал вопрос: «Чего вы ждете? Щепетильность по отношению к врагу равнозначна жестокости по отношению к революции»[130]. Уже на следующую ночь обвинители перешли к делу. Аксель Шпрингер позвонил председателю бундестага Ойгену Герстенмайеру и спросил: «Что мне делать?»; Герстенмайер посоветовал подать заявление о преступлении[131].

В своей книге «Истоки тоталитаризма» Ханна Арендт описывает процесс, в ходе которого от объединений, опирающихся на тоталитарное мировоззрение, откалываются новые и новые мелкие группы, стремящиеся к еще большему радикализму и идеологической чистоте. Она называет эти группы фасадными организациями. Так, НСДАП последовательно произвела СА, СС, СД, вспомогательные войска СС, подразделения «Мертвой головы» и т. д. По такой же схеме движение 1968 года, исповедовавшее общий культ насилия, породило небольшие террористические группки. Вскоре их члены, снискавшие известность на местных леворадикальных сценах, начали повсюду сеять страх и ужас, зверствовать и убивать.

Хотя лишь немногие протестующие примкнули позже к «Фракции Красной Армии» (РАФ), «Движению 2 июня», «Революционным ячейкам» и феминистской организации «Рыжая Зора», можно утверждать, что терроризм был порожден именно мятежом 1968 года. От акции гамбургской группы «Команда “зеленый июнь” – революционные декораторы», уничтожившей сад председателя местного земельного суда ядовитыми химикатами, было не так трудно перейти к массовому насилию, прямо направленному на людей. Трудно отрицать более или менее реальный вклад протестного