Статью Райхе еще не успели набрать, как подоспела отповедь женского совета франкфуртского филиала ССНС: «Не думайте, что мы будем стоять разиня рот! Даже если мы его откроем, из этого у вас ничего не выйдет! Когда мы открываем рот, нам его тут же затыкают: мелкобуржуазными мужскими причиндалами, социалистическим насильственным траханьем, социалистическими детьми, любовью, социалистической заброшенностью в мир, всякой высокопарщиной, ненасытной социалистической похотью…» Заключительная фраза подводила итог предельно коротко и ясно: «Лишите левых кардиналов их буржуазных причиндалов»[117].

Эта характерная для тогдашнего времени смесь революционного пыла и мужской похоти наложила отпечаток на отчет Бернда Рабеля «Секс и воспитание на Кубе». Летом 1968 года автор в обществе примерно сорока немецких единомышленников совершил специальное образовательное путешествие на – воспользуемся заголовком из журнала konkret – «красный остров сахара»,77. В то время как рядовые товарищи обоего пола были вынуждены сажать кофейные кусты и не покидать территорию трудовых лагерей, руководители ССНС Рабель, Райхе и Лефевр на правах официальных гостей государства остановились в отеле. Позже Рабель с восторгом вспоминал, что кубинец удовлетворяет «сексуальное влечение» более «жизнерадостно», чем его товарищи по полу других национальностей. Не осталась без внимания и тема революции. Вскоре наш путешественник вновь очутился «в вихре карнавала», и там к нему обратился с вопросом молодой кубинский рабочий: «У вас в Германии тоже есть горы? Что ж, начинайте тогда освободительную борьбу»[118].

Даже в отчетах о леворадикальных группках, которые подготавливала ФСЗК, грызня их членов и принимаемые ими демонстративные позы, их фанаберия, внутренние расколы и акты усмирения ослушников предстают чем-то вроде козлиных брачных танцев. Вот как в конце 1969 года сотрудники ФСЗК характеризуют положение дел на уровне правления ССНС, а также отношения между местными отделениями: «Удо Кнапп пренебрежительно отзывается о работе» его коллег Клауса Бенкена, Удо Рихмана и Буркхарда Блюма и «хочет требовать их отставки». Это требование «поддерживает Моника (Мона) Штеффен». Бенкен и Блюм струхнули, оставили руководящие посты и обещали заняться «черновой работой».

В то же время лидеры гейдельбергского филиала ССНС Ханс-Герхарт (Йоша) Шмирер и Гюнтер Мангольд потребовали «разгромить» и «отправить в архив» правление союза. Оно, по их мнению, представляло собой «социал-демократический пережиток», воплощение «немощи», – не исключая и самого Кнаппа. Гейдельбержцы требовали «расчистить площадку». По данным ФСЗК, они заняли осторожную позицию на следующем совещании союза, которое состоялось в Оденвальде, и «во время дискуссии вели себя сдержанно»[119]. Начавшийся чуть позже процесс распада леворадикальных организаций на мелкие и совсем крошечные группки подчинялся той же логике. Шмирер стал председателем Коммунистического союза Западной Германии; на новом посту он сохранил привычку изгонять конкурентов-мужчин, обвиняя их в «реформизме»[120].

В сущности, давно назрела необходимость учесть в критическом, научно-материалистическом анализе поведения членов ССНС врожденную склонность любого самца помечать свою территорию. По мере того как регулирующие и сдерживающие условности, богатые тонкими оттенками, сметались с пути, на первый план закономерно выдвигались поведенческие шаблоны, свойственные животным. С преодолением «буржуазности» женский протест сразу же влился в общее протестное движение на правах «новой открытости», и дело пошло веселей.

Недвусмысленные следы происходившего можно найти в протокольных записях, которые сегодня всем противно читать. Отпугивает уже развязный, нарочито доверительный тон. Возьму для примера брошюру «Жизнь в коммуне. Проблема или решение?»; из нее хорошо видно, чем все это обернулось. Брошюра переиздавалась шесть раз издательством Direkt. Вот что в ней можно прочесть о «границах нежности» (дело происходит в одном гамбургском общежитии):

«К.: Ну, разрыв – для меня этого как-то не существует. Если мне кто-то нравится, я хочу с ним переспать. Пока не было возможности переспать с парнями [из общежития], но легко могу это представить.

Г.: Ну а я вот не могу. […] Что мне в тебе, например, нравится, так это что ты, например, сама проявляешь инициативу и можешь меня поощрить, то есть не избегаешь определенных мест, а берешься, например, прямо за брюки и гладишь мой член, сам бы я о таком не думал…, есть такие вещи, ну, которые тоже связаны со страхами и где сам я могу выпутаться, только если действовать напрямую. Это такие вещи, которые просто происходят сами по себе… и у меня бывает иногда еще чувство, что с Клаудией какие-то вещи тоже могут получиться – помимо Карин, – которые раньше как-то не получались».

Получалось все на свете. «Как-то». Включая и достижения в чисто материальной сфере. В данном конкретном случае таким достижением стало открытие чайного клуба. Там встречались шапочно знакомые члены ширящегося левого сообщества, причем обязательно звучал вопрос: «А в политике ты чем сейчас занимаешься?» Автор брошюры, интересующийся проблемами и решениями, тоже не может не спросить: «Что же дальше произойдет с чайной в содержательном плане?» Ответ прост: «Она должна стать центром общения для людей, которые действительно хотят вести полезную деятельность, да. И вся эта деятельность будет связана с альтернативным движением, да»[121].

Революционные сознательные группы[122] в действии

Подобные «бортовые журналы», теперь заброшенные, ориентировались на вполне серьезный образец – книгу записей «Коммуны-2» за 1969 год. Участники этой старейшей берлинской коммуны, – включая обаятельного Ян-Карла Распе, в 1970 году переметнувшегося во «Фракцию Красной Армии», – поставили крайне рискованный эксперимент над собой. Едва успев начать совместный анализ своих любовных отношений, разногласий, жизненных историй, травм и желаний, они потерпели неудачу. Последний написанный ими коллективный документ – попытка внести вклад в изучение вопроса: «Существует ли способ, позволяющий буржуазным индивидам преодолеть свое буржуазное происхождение и соответствующее устройство психики в такой степени, чтобы перейти к постоянной практической деятельности?»[123]

Концепция революционного самообразования не требовала централизованного руководства. В этом заключалось ее преимущество, этим объясняется ее действенность. Только так и можно было сколь-нибудь успешно «расшевелить», как тогда выражались, «окаменелые» отношения. Методы разнились в зависимости от местной специфики. Так, в Берлине высоко за спиной у правящего бургомистра Клауса Шютца, пока тот спорил с рассерженными студентами, был поднят хамский плакат: «Нами правят кретины! Вздор молоть, лупить дубинками людей – может ли быть политика глупей?» – но это не имело серьезных последствий. Зато в швабском Биберахе безобидная песенка, исполненная во время одного из мероприятий предвыборной кампании Кизингера, произвела эффект взорвавшейся бомбы. Стишки «Майский жук летит, весна, во Вьетнам пришла война, а у нас тишь да гладь, ХДС, можешь спать» не на шутку встревожили и кандидата, и полицию, и всех жителей городка[124].

Такого рода акции, разнохарактерные, но преследующие общую цель, организовывались неформальным образом и, несмотря