После того как гимназистами прочно овладели протестные настроения, KMK в конце 1968 года приняла решение рекомендовать введение уроков сексуального воспитания, предполагая, что в дальнейшем эта рекомендация будет поэтапно реализована с помощью распоряжений земельных министерств образования. В конце 1969 года «обязательный новый предмет: половое воспитание» ввела Бавария. Этот поворот стал следствием общественного давления. Внезапно было признано, что директивы начальства «продиктованы насущной политической ситуацией». Впрочем, даже в сравнительно прогрессивном Гессене новшество вводилось неторопливо. Летом 1969 года Кете Штробель, социал-демократка и федеральный министр здравоохранения, издала первый официальный атлас для уроков сексуального воспитания, составленный Федеральным центром санитарного просвещения. Иллюстративный материал ограничивался схематичными рисунками. Даже Хильдегард Хамм-Брюхер, заместительница земельного министра культуры, известная своим реформаторским пылом, реагировала с раздражением: эту книгу «я не дала бы моей 14-летней дочери». KMK подчеркнуто держала дистанцию. Одно из земельных министерств поначалу не разрешало использовать атлас для преподавания. Автор рецензии, опубликованной в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung, возмущался «гнусным языком» и употреблением слова «Lust» (вожделение, сексуальное наслаждение)[151]. В конце 1970 года Федеральный центр санитарного просвещения предложил земельным министерствам разослать в школы брошюру Тобиаса Брохера «Психосексуальные основы развития» в качестве «опытного пособия для учительских библиотек»[152].

Коричневое видение в Нойкельне

Молодежь ФРГ жила в стране, где грудь Хильдегард Кнеф[153] была не менее табуирована, чем коммунистическая партия, и где ГДР нельзя было так и называть: ГДР. Эрих Менде (СвДП), до конца 1966 года остававшийся на посту вице-канцлера, гордо носил рыцарский крест, которым его наградил Адольф Гитлер. Владельцы гостиниц и домохозяйки, сдававшие жилье внаем, навлекали на себя подозрение в сводничестве, если селили в двухместном номере неженатых; внебрачные дети и их матери вплоть до 30 июня 1970 года были ущемлены в правах, а геи и лесбиянки считались преступниками. Во время парламентской избирательной кампании христианские демократы поносили кандидата от СДПГ Вилли Брандта, называя его незаконнорожденным и эмигрантом, читай: предателем родины. Активисты ХСС расклеивали плакаты с надписью «…по плодам их узнаете их». На них красовался портрет дородного «проф. д-ра Людвига Эрхарда», а рядом паспортная фотография человека в мундире: «Вилли Брандт, майор норвежской армии в Берлине 1946 года». Ниже значились названия книг, опубликованных двумя авторами: под изображением Эрхарда – «Всеобщее благосостояние» и «Немецкое общее дело», под изображением Брандта – «Преступники и другие немцы» и «Партизанская война»[154].

Благодаря моей школьной учительнице географии фройляйн Бугш, уроженке восточной Пруссии, я получил исчерпывающие сведения о Куршской косе и удивительном янтарном береге возле Пальмникена[155], но ничего не узнал о Зауэрланде[156]. В каждой школе висели плакаты Федерального центра политического образования, на которых Германская империя, окрашенная в черный, красный и золотой цвета, изрезанная барьерами из колючей проволоки, была изображена в границах от Ахена до Кёнигсберга. Над картой вилась пламенеющая надпись: «Разделенная натрое? Никогда!» В официальных документах утверждалось, что Бреслау и Данциг временно находятся «под польским управлением», Кёнигсберг и Тильзит – под советским.

Порывая с этими косными представлениями, ССНС летом 1964 года решил признать границу по Одеру – Нейсе и существование двух немецких государств, а также установить контакты с Союзом свободной немецкой молодежи – государственной молодежно-студенческой организацией ГДР. Эти шаги ССНС еще больше способствовали его разрыву с СДПГ.

Министр внутренних дел то и дело призывал телевидение делать «объективные» репортажи, т. е. близкие к позиции правительства[157]. Иоахим Фест, будущий соредактор FAZ, излишне либерально вел тележурнал Panorama: к нему придирались и вынудили в 1967 году уволиться. В конце 1966 года после безобидного пешего шествия по Курфюрстендамм берлинский сенат заявил: городу не нужны «отлынивающие от работы провокаторы». Ректор Свободного университета заявил, что шокирован «экстремистами»: «На лацканах пиджаков у молодых радикалов были значки с портретом китайского партийного вождя Мао»[158]. В общем, вызвать у властей застойного государства-обрубка неадекватную реакцию было совсем нетрудно.

Вскоре протестующие с поразительной регулярностью начали именовать это государство либо пост-, либо протофашистским, либо, используя не вполне четкий термин, – (потенциально) фашизоидным. Важную роль здесь играли умонастроения западногерманского общества, привыкшего следовать за большинством. Не столько в государстве, сколько именно в обществе еще бродили остатки нацистской отравы. Люди привыкли обсуждать спорные вопросы сварливым тоном и с недоверием относились к самой идее свободы. И то и другое усиливало протестные выступления молодежи и оказывало существенное воздействие на их характер. Один из шпрингеровских колумнистов объявил настоящим скандалом тот факт, что летом 1965 года представители студентов Свободного университета осмелились устроить в его стенах выступление Гизелы Май[159] из Восточного Берлина, исполнявшей зонги Брехта, – саму певицу он назвал «правоверной, фанатичной коммунисткой, которая с особенным пафосом приветствовала воздвижение стены». В список прегрешений «путаников» было внесено и приглашение «экзальтированного левого литератора Эриха Куби», чьему выступлению еще раньше, до появления в университете Май, сумел, слава богу, воспрепятствовать «его превосходительство профессор Люэрс», «сославшись на право пользования помещением в соответствии с уставом»[160].

Куби должен был произнести речь 8 мая 1965 года, по случаю двадцатой годовщины капитуляции Германии – даты, в ту пору никак не отмечавшейся, поскольку федеральное правительство желало, чтобы этот день был посвящен «спокойному размышлению». Воля правительства, среди прочего, побудила ректора Свободного университета не допустить выступления Куби, автора книги «Русские в Берлине», которая заслуживает внимания и сегодня. «Не получивший четкой оценки день капитуляции» был символом «многих других болезненных противоречий в самоидентификации ФРГ»[161]. Потребовалось еще двадцать лет, чтобы Рихард фон Вайцзеккер – спустя сорок лет после военного поражения – нашел, выступая в бундестаге с речью о Второй мировой войне и преступлениях Германии, должные слова, которые впервые были одобрены большинством немцев. Впрочем, до сих пор не получил официального признания тот факт, что наибольшие жертвы во время войны понес СССР, на который Германия напала.

Во время торжественной смены ректората 9 ноября 1967 года двое гамбургских студентов развернули транспарант, впоследствии ставший знаменитым: «Мантии прикрыли мерзость тысячелетней гнили». Один из облаченных в мантии – профессор исламоведения, доктор философии и теологии Бертольд Шпулер – не смог «сдержаться», воскликнув: «Им всем место в концлагере»[162]. Ученая карьера этого господина началась в Гёттингене в 1939 году. Поскольку нацистская Германия установила с арабами особо дружественные отношения и хотела, с одной стороны, выйти через Кавказ к Басре, а с другой – продвинуться в Северной Африке к Суэцкому каналу, Шпулер тогда стал весьма востребованным молодым специалистом.

19 августа 1967 года