родителей соединили церковным браком. Я не скоро понял, какая ошибка была тем самым исправлена. Дело, без сомненья, было в том, что мои родители к моменту их свадьбы в 1942 году перестали быть членами церкви.

Описанную ситуацию можно считать типичной для большей части ФРГ. Бернвард Веспер в романе «Путешествие» рисует еще более драматичные события. Его крестили в схожих обстоятельствах.

Западный Берлин заметно отличался от других земель ФРГ более раскованными общественными отношениями, долго оставаясь в глазах мятежных студентов оазисом либерализма и реформаторского духа. В этом крылась еще одна причина его привлекательности для молодежи. Если посмотреть на ситуацию с другой стороны, можно сказать, что в 1960—70-х гг. ФРГ экспортировала молодых людей, возмущенных застоем, в сравнительно свободный Берлин, где можно было жить без назойливого контроля со стороны собственных соседей. Там-то спасавшиеся от репрессий беглецы и пускались во все тяжкие. В сложившейся ситуации политики вроде Фильбингера или Штрауса постоянно осмеивали некомпетентных, с их точки зрения, берлинских руководителей, которые были обескуражены привозной чумой и грызлись друг с другом из-за неспособности решить, нужно ли продолжать хорошо себя зарекомендовавшую политику поощрения реформ или в определенной мере предпочесть реакционную жесткость, более характерную для юга Германии.

Если вдуматься, консервативным западным землям давно следует выплатить репарации Западному Берлину, считая, скажем, по 20 000 евро на каждого западногерманского беженца, спасавшегося от репрессий, плюс 5 % годовых. За период с 1 января 1970 года по 31 декабря 2007-го вместе с простыми и сложными процентами на человека пришлось бы 95 979,63 евро. Будем исходить из крайне скромного предположения, что власти западногерманских земель вынудили переселиться в Берлин примерно 100 000 местных уроженцев: если так, сегодня сумма компенсаций составила бы 10 миллиардов евро.

Настроения внутри ФРГ менялись быстро, повсюду в стране нарастало напряжение, которое довольно часто, хотя и не совсем предсказуемо разрешалось в бурных событиях, потрясавших политическую сферу. В 1962 году редактор журнала Spiegel Рудольф Аугштайн был под сомнительным предлогом на несколько недель заключен под стражу, а в редакции прошли полицейские обыски. Аденауэр толковал о разверзшейся «пропасти государственной измены», министр внутренних дел Герман Хехерль (ХСС) заявил, что не может вечно таскать под мышкой конституцию. Двадцать девять профессоров, в том числе Рихард Левенталь, выразили энергичный протест против высказываний этого рода. Аденауэр заговорил о происках «вредных грызунов», то бишь крыс, не брезгуя шаблонными антиреспубликанскими утверждениями о тождестве народа и государства: «Тот, кто подгрызает устои доверия к федеральному правительству, виновен в тяжком преступлении против немецкого народа!» Его преемник Людвиг Эрхард клеймил интеллектуалов, называя их «пинчерами». На Франкфуртской книжной ярмарке 1967 года полиция изъяла «Коричневую книгу ГДР» (das «DDR-Braunbuch»)[170], содержавшую сведения о военных и нацистских преступниках в ФРГ. Группа депутатов бундестага пыталась продвинуть чрезвычайные законы, которые в случае кризиса могли бы начиная с 1968 года существенно ограничить основные права граждан, – эти документы они называли «Дополнением к конституции» или «Мерами предосторожности в связи с введением чрезвычайного положения». В 1968 году они добились необходимых изменений в конституции, опираясь на 90 % голосов Большой коалиции. (До сих пор этот закон не применялся.)

Массовая культура процветавшего обрубка бывшей Германии исчерпывалась в основном несколькими понятиями: общество потребления, цветное телевидение, среднесрочное финансовое планирование «Мифрифи» (Mittelfristige Finanzplanung), поддерживаемый правительством союз «Aktion Gemeinsinn» («Гражданская солидарность») и призыв: «Будьте друг с другом вежливы!» Законодатели старались урегулировать общественные конфликты с помощью принципа: «Всем побольше», реализуя этот принцип с помощью обильных денежных потоков. По субботам люди отмывали до блеска машины. Заботились о подобающем внешнем виде, отстирывали белье до «белейшей белизны» и «сажали тигра в бензобак»[171]. За эпидемиями обжорства и автомобилизма последовала эпидемия туризма. Для бывших менеджеров военной промышленности, работавших в молодости на Альберта Шпеера, настало истинное раздолье. Теперь они строили не танковые заводы, а товарные склады; не эксплуатировали труд миллионов подневольных рабочих, а отправляли через свои туристические бюро в Италию миллионы желающих отдохнуть; поставляли бетон не для бункеров Атлантического вала, а для немецких городов. Свою захватническую войну, какой не было равных в истории, они проиграли, но из эпохи восстановления экономики вышли победителями. Свойственная им неутомимость никуда не делась.

В рассказе «Что-то должно произойти» («Es wird etwas geschehen», 1956) Генрих Бёлль описал жизнь западных немцев как вечную гонку. Он показал, какой лихорадкой охвачено сознание людей, видящих в себе машины для достижения успеха. Герой повествования – предприниматель Вунзидель, окруженный усердными, бесконечно целеустремленными сотрудниками. Такова, в частности, его секретарша. До поступления в фирму Вунзиделя она «прокармливала разбитого параличом мужа и четырех детей вязанием, одновременно защитила диссертации по психологии и краеведению, разводила овчарок и приобрела знаменитость как певица в баре под именем Вамп 7»[172]. По утрам она и ее сослуживцы просыпаются с навязчивой идеей: «Нужно действовать». Жажда деятельности гонит трудоголиков из постели на фабрику так же, как в пору солдатской юности гнала на мыс Нордкап, на Кавказ или – ту, что была штабной машинисткой, – в «Волчье логово». У Вунзиделя эти люди производят и распространяют мыло: простой, полезный во всех отношениях гигиенический товар. Рассказ кончается тем, что Вунзидель падает на пол. Он мертв.

В этом послевоенном немецком обществе, чувствовавшем онемение во всех своих членах, сменявшие друг друга федеральные правительства, какими бы они ни были, неизменно брались за назревшие реформы; особенно усердствовала Большая коалиция, пришедшая к власти в декабре 1966 года. В области внешней политики правительство Кизингера/Брандта искало пути к разрядке напряженности между Востоком и Западом. Как ни странно это звучит сегодня, от канцлера потребовалась вся его недюжинная политическая воля, чтобы в 1967 году принять письмо от председателя совета министров ГДР Вилли Штофа. Кизингер ответил спустя месяц. Завязалась переписка, начались переговоры. Теперь Кизингер именовал ГДР не страной, которой не существует, а некоторым «феноменом». Это звучало свежо, смело и в то же время гротескно. Вопреки прежней доктрине Хальштейна, которая исключала дипломатические отношения со странами, признавшими ГДР, – за вычетом Советского Союза, – ФРГ установила отношения с Румынией. Военный бюджет впервые был урезан. С помощью кейнсианских программ стимулирования спроса через бюджетный дефицит министр экономики Карл Шиллер и министр финансов Франц Йозеф Штраус сумели оживить рыночную конъюнктуру, которая после продолжительной фазы «экономического чуда» 1965–1966 гг. переживала небольшой спад. На несколько месяцев темп роста упал ниже 6 %, а дефицит государственного бюджета составил два миллиарда марок.

При правительстве Кизингера/Брандта возрастной избирательный ценз был снижен с 21 года до 18 лет, а срок давности по наказаниям за убийство – с учетом