не тогда: поэтому власти и реагировали соответствующим образом. Так, в 1967 году ректорат Боннского университета отказался предоставить Генеральному студенческому комитету (Allgemeiner Studentenausschuss, AStA), официально избранному органу студенческого представительства, помещение для политической дискуссии «Диктатура в Греции». Как объяснил свое решение проректор, нехорошо было бы «критиковать внутреннюю политику дружественного государства»[139].

В июне 1967 года разразилась так называемая Шестидневная война: Израиль сражался с Египтом, Сирией и Иорданией. В результате Суэцкий канал оказался на восемь лет закрыт для судоходства, и это стало зримым символом хрупкого состояния тогдашнего мира. Наведя друг на друга атомные ракеты, два враждующих блока сохраняли рабочую температуру глобальной политики на нулевой отметке; в то же время на мировых окраинах полыхало яркое пламя. Мечтая о народно-освободительной войне, Руди Дучке писал: «В начале 1958 года в мире можно было насчитать двадцать три восстания. 1 февраля 1966 года – уже сорок»[140].

Леворадикальная повестка гласила: чтобы освободить человечество, нужно соединить борьбу в промышленно развитых странах с борьбой на мировой периферии. Тезис выглядел перспективным и нравственно оправданным. Как заявил главнокомандующий вооруженных сил США генерал Уильям Уэстморленд, при необходимости американские ВВС «разбомбят» Северный Вьетнам, опрокинув его «в каменный век», – если, конечно, тот не «попросит пощады». Несмотря на столь варварские угрозы, вьетконговцы, воевавшие в Южном Вьетнаме, пощады просить не собирались: напротив, в январе 1968 года они начали Тетское наступление и организовали в Сайгоне недолгий, но символически значимый штурм одного из крыльев здания, в котором размещалось посольство США.

Как в 1967–1968 гг. справедливо констатировала ФСЗК (впрочем, несколько поспешившая успокоиться), смутьяны из студенческой среды держались на расстоянии от известных коммунистических организаций старого типа, поддерживаемых ГДР. Сближение с замшелыми партийцами могло испортить удовольствие от революции. По данным осведомителей, Руди Дучке воспользовался 17 июня 1967 года – днем, который был объявлен в ФРГ нерабочим в память о жертвах восстания 1953 года в ГДР, – чтобы выступить с резкой критикой «террористических и бюрократических методов, применяемых коммунистическими режимами в Советском Союзе и Восточной Германии». В своем дневнике Дучке записал: «Впервые от нас исходит требование “второй революции” для ГДР, Восточной Европы и С[оветского] С[оюза]»[141]. Правда, согласно записи Штази, сделанной в январе 1967 года, он уже давно называл «социализм в ГДР не иначе как дерьмовым»[142]. Осенью 1968 года ФСЗК, почти не скрывая радости, рапортовала: «В настоящее время не приходится ожидать солидарных действий коммунистов и ССНС»[143].

17 июня 1967 года во Франкфурте, в день, свободный от учебных занятий, ССНС объявил о создании «Центра действий независимых и социалистических школьников» (Aktionszentrum unabhängiger und sozialistischer Schüler, AUSS). Петер Брандт, старший сын Вилли Брандта, выступил с докладом «Почему погибло семнадцатое июня», поместив тему в контекст «холодной войны». Как сообщало ФСЗК, собравшиеся гимназисты выдвинули два требования: коренным образом реформировать «патриархальную школьную структуру, не изменявшуюся с конца XIX века», и ввести в школах «полноценное сексуальное просвещение, раскрывающее вопрос во всей широте, включая извращения в этой сфере». Прежде всего юный Брандт требовал выдачи противозачаточных таблеток всем половозрелым девушкам и «прекращения сексуальной дискриминации учащихся со стороны школьного начальства»[144].

Многие учителя по-прежнему прибегали к насилию в отношении школьников. В силу тогдашних юридических норм, опиравшихся на старое имперское правосудие, они могли бить учеников, поскольку это разрешалось «обычным правом». Недаром в 1969 году франкфуртские школьники и студенты предупреждали: «Впредь учителям-палочникам мы будем давать отпор палками!»[145] Лишь в октябре 1970 года баварский ландтаг одобрил следующее ходатайство (о полноценном законе речь еще не шла): «Просим федеральное правительство запретить применение телесных наказаний в баварских школах и организовать психологическую помощь для особо трудных детей». В 1972 году школьные власти Гамбурга объявили телесные наказания оправданными лишь постольку, поскольку они «умеренны, соразмерны провинности и, кроме того, преследуют воспитательные цели». Показательно, что в 1970 году 60-летний гамбургский учитель набросился с кулаками на практикантку, которую принял за школьницу. Она получила сотрясение мозга и была вынуждена целый месяц провести на больничном. В 1975 году в федеральное правительство поступил малый запрос[146] о телесных наказаниях в школе. Правительство успокоило авторов запроса, указав, что в настоящий момент право учителей прибегать к наказаниям «в значительной степени» ограничено соответствующими административными предписаниями федеральных земель. Но при этом оно отказалось ввести однозначный уголовно-правовой запрет – «во всяком случае, прямо сейчас или в ближайшее время»[147].

Иначе обстояли дела в ГДР. В феврале 1952 года Верховный суд лишил школьных учителей права использовать телесные наказания. Его постановление решительно отвергает практику «реакционного имперского правосудия»: «В Германской Демократической Республике воспитание должно ориентироваться на принципы прогрессивной педагогики. С применением телесных наказаний в качестве воспитательной меры следует беспощадно бороться». Суд взял подрастающее поколение «под особую защиту», безоговорочно запретил «старые, изжившие себя воспитательные методы» и сделал телесные наказания в школе уголовно наказуемыми[148].

Не столь резко, но все же заметно различалось в двух немецких государствах и школьное половое просвещение. В этом отношении детям из «восточной зоны» тоже повезло. В ГДР Вальтер Ульбрихт лично потребовал на V съезде СЕПГ в 1958 году «просвещения, отвечающего человеческой природе», чтобы уберечь детей от «трудностей и конфликтов». С тех пор в школах ГДР проводились уроки полового воспитания[149]. Невозможно представить, чтобы Аденауэр, западный противник Ульбрихта, отважился на подобные высказывания. Когда в 1966 году в ФРГ стали «все больше», и притом публично, обсуждать проблему включения в школьный учебный план «так называемого “просвещения в вопросах пола”», Германская ассоциация семьи активно этому воспротивилась и сочла, что «разговор о сексуальной гигиене» должен в первую очередь быть задачей родителей.

Впрочем, к концу 1966 года Школьная комиссия при Постоянном совещании земельных министров культуры (KMK) все же рискнула «провести экспертизу» вопроса. В ноябре 1967 года федеральная земля Гессен выпустила директивы касательно сексуального просвещения в школах. Они должны были вступить в силу в начале 1968/1969 учебного года и считались «самым смелым начинанием в сфере школьного образования со времен войны». Директивы предусматривали обсуждение на занятиях «щекотливой проблемы сексуальных извращений». Излагая детали гессенского указа, газета Welt am Sonntag выразила опасение, как бы эти предписания «не напугали до смерти некоторых добропорядочных отцов семейства». Председатель земельного профсоюза работников образования и науки счел информирование выпускников народных школ о самом факте гомосексуальности не чем иным, как «откровенным совращением» подростков. Профсоюзная совесть функционера велела ему воспрепятствовать тому, чтобы учителей скоропалительно и бездумно «отряжали заниматься подобным делом». Он считал чистым «авантюризмом» проведение с «сельскими подростками, практически детьми»,