Эви расправляет плечи и упрямо продолжает идти. Наверняка понимает, что я прав, но признать это не спешит – не такой она человек. И потому я, к ужасу Франциска, спрыгиваю с ко́зел и продолжаю путь пешком, рядом с ней.

– Что ты творишь? – рявкает она.

– Решил вот пройтись вместе с тобой.

– Думаешь, так я скорее сяду в экипаж? Хочешь выставить меня виноватой в том, что тебе приходится идти пешком? Еще чего.

Прячу руки в карманы.

– Да нет же. Просто гуляю. Прекрасная погода для ночной прогулки, правда?

Эви поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

Какое-то время мы идем в тишине, прерываемой лишь цокотом копыт и дребезжанием экипажа. Наконец я, собравшись с духом, задаю вопрос:

– Не хочешь поговорить о том, что случилось?

– Так ты… видел? – несмело спрашивает Эви.

– Нет, мне все Дре рассказал. Да и по платью понятно…

– Ну, значит, не о чем тут разговаривать.

– Жаль, что меня не оказался рядом. Правда. Не знаю, как бы я поступил и что бы изменилось, но я бы не остался в стороне.

– Мне не требовалась твоя помощь. Да и сейчас не требуется. Не надо меня спасать, Бо.

Грустно опускаю голову.

– Знаю, что не требуется. Но мне все равно жаль, что оставил тебя одну.

На затылок мне приземляются первые прохладные капли дождя. Подставляю ему ладони.

– Это что, дождь? – спрашивает Эви, а потом капелька падает на кончик ее носа.

А через несколько секунд на нас уже льет как из ведра. Франциск протягивает нам зонтик.

– Может, пора заканчивать прогулку? – спрашиваю я.

– Ох, бедное платье! – в голосе Эви слышится неподдельная тревога. – Да, оно уже испорчено, но…

– За платье не переживай, оно твое, – заверяю я. – Ты что, думала, что я его тебе одолжил до конца вечеринки, а потом заберу?

– Как бы ткань не испортилась! – паникует Эви. Она подхватывает подол платья и бросается к экипажу. Франциск останавливает лошадей, чтобы мы забрались внутрь.

Дождь громко барабанит по крыше кареты, хлещет по окнам, окутывает экипаж словно одеяло, отрезая нас от остального мира. Мне вспоминается моя тетрадь. Она любит дождь.

– Ты так быстро убежала! – со смехом говорю я. – Я даже подумал, что на экипаже тебя не догнать, придется бросаться в погоню верхом!

Эви заправляет за уши влажные пряди.

– Так вышло, что все тут же стали передо мной расступаться. Хоть какая-то любезность с их стороны. Дождалась наконец.

Я поднимаю глаза на Эви и, выдержав паузу, говорю то, что давно хотел до нее донести, хотя и понимаю, что ей это все, наверное, вовсе не важно.

– Рашель всегда вела себя скверно.

– Тогда зачем ты с ней встречался?

– Хороший вопрос, – со вздохом признаю я, вытирая вспотевшие ладони о брюки. – Все дело в том, что я всегда чувствовал себя изгоем.

– Но ты ведь Бельгард!

– Верно, я ношу эту фамилию, и, пожалуй, в Париже она и правда имеет значение, вот только моя мама никогда не была причастна к этому миру, поэтому и я чувствую себя тут чужим. А Рашель и ее родня – образцовые представители высшего французского общества. Вот я и подумал… подумал, что если буду с ней, то наконец стану своим. Когда мы были вместе, никто не смотрел на меня как на изгоя. Боже, до чего ужасно звучит! Но это чистая правда. Так и есть.

– Я бы ужаснулась, иди речь о какой-нибудь другой девушке, – говорит Эви и улыбается – впервые после побега из шато. – Рашель тебе ни к чему. Тебя ждут достойное наследство и завидная работа. Через несколько лет никто и не вспомнит, где ты рос, и ты сможешь жить как пожелаешь и общаться с кем только захочешь.

– Вот только не уверен, что хочу такой жизни, – со вздохом признаюсь я. – Взять хотя бы работу в отцовской конторе. Сомневаюсь, что она мне подходит.

Готов услышать от Эви что-то вроде: «Хорошо ты устроился, раз можешь выбирать, отказаться от прибыльной работы или нет», но она таких слов не произносит. Вместо этого только заглядывает мне в глаза и говорит:

– Значит, надо заняться тем, что тебе по душе. Что бы ты выбрал?

Пожимаю плечами:

– Мне всегда хотелось писать. Посвятить себя журналистике. Моя мама в свое время жила в домике на окраине Лондона – я подумывал однажды вернуться туда и начать жизнь с чистого листа.

Эви слушает меня, не отводя глаз.

– Но это просто мечты, – продолжаю я. – И ничего больше. Их никак не воплотить. Я не могу отказаться от того, что мне дал отец. И я никого не знаю в издательском мире, мне не с чего начинать.

– Обидно прощаться с такими мечтами, – подает голос Эви. – Ты ведь придумал «Бумажные сердца»! В школе все о них говорят. Ты убедил читателей в том, что у меня есть шанс стать Цветком! Тут нужен настоящий талант! – Эви смеется, а вот я – нет. Если неделя с Эви Клеман чему-то меня и научила, так это тому, что она заслуживает высокого титула куда больше всех, кого я только знаю. – Так почему бы не создать свою газету?

– Создать свою газету? – переспрашиваю я.

– Ну да, а что тут такого? Деньги у тебя есть. Наверняка найдутся и те, кто захочет помочь.

Пока что никаких денег у меня нет, но, если выиграю пари, которое заключил с Жюльеном, дело сдвинется с мертвой точки.

– Ну… даже не знаю, – говорю я. – Это… большой риск. Работа у отца в конторе – дело решенное. Если я откажусь, он очень разочаруется. – Я обхожусь без подробностей. Не говорю, что, если откажусь от работы или проиграю Жюльену, потеряю коттедж и, может, даже буду изгнан на парижские улицы.

– Моя лучшая подруга как-то сказала, что всегда надо пробовать. Даже если кажется, что попытка обречена на провал, все равно надо рискнуть – а вдруг повезет?

Эви замолкает и смотрит на дождь, а я любуюсь ею. Влажные жемчужинки поблескивают у нее в волосах; и даже в ночном сумраке она источает свет. Эви права. Права во всем.

Вскоре мы уже подъезжаем к пекарне и дому Эви. Франциск останавливает лошадей и открывает дверцы.

– Мадемуазель Эви! – зовет он.

– Эй… – окликаю я ее, когда она выбирается наружу. Эви оборачивается ко мне. – Увидимся в понедельник?

– Конечно! – говорит она, и дверца за ней закрывается.

Эви бежит к дому, но у самого входа останавливается, делает глубокий вдох и подставляет лицо каплям.

Она любит дождь.

Глава восемнадцатая

БО

В понедельник стычка между Эви