в огне и войнах, в крови и пепле, алчности и убийствах. Возможно, какой-нибудь тайком вынесенный из запасников и установленный в соседней комнате аппарат с фонограммой, передавая сквозь стену великую успокоительную музыку той эпохи, сумел бы расслабить мыслительную мускулатуру Декарта, болезненно возбужденную и еще сильнее раздраженную дискуссией с учителем арифметики. Вот только в Ульме тех дней, наглухо закутанном в белое, еще не возносились в воздух плотные ковры звуков, сотканные каким-нибудь Бахом, Генделем или Вивальди (среди них нет ни одного клиента, только первый временами представлялся опасным, но, подобно Нашему Иоганну Фаульхаберу, его достаточно отвлекала огромная орава детей), и во сне Картезий видел сначала только сухие таблицы, а затем узкую серебристую дорожку или мостки, с которых его грозил смести ураганный ветер. Он укрылся в мрачном дворе какой-то церкви. Там к нему подошел некто, желая передать ему для успокоения счеты. При передаче они превратились в спелый арбуз с экзотическим ароматом. Картезий взвесил арбуз в левой руке: тот оказался тяжелым, долго не удержать. Однако его внимание привлек кто-то, в темноте едва различимый, какой-то ощутимо сильный и своевольный человек или сущность, которая немного погодя прохладной мягкой рукой (кого же она напомнила?) забрала у него груз.

Через мгновение во тьме сверкнул серебряный клинок, и в руке у Декарта вместо тяжелого плода возник большой его кусок, аккуратный поперечный срез, вспыхнувший красным, словно раскаленный уголь. Темные семена в сочной мякоти странно двигались, все удаляясь от центра, так что, вместе взятые, образовали у корки геометрическую фигуру – шестиугольник, тут же, однако, опять преобразившийся – в явный двенадцатиугольник, стороны которого в середине вновь разделились, так что фигура становилась все более многоугольной и плотнее прижималась к окружности.

–Метод Архимеда, он всего лишь хотел вычислить число пи – но ты велел его казнить!– с упреком сказал невидимка во тьме. Голос был женским,– очевидно, Мы имели дело с какой-то внушительной дамой.– Noli turbare circulos meos – подумаешь!

Разумеется, упрек был обращен не к Декарту, а напрямую к Нам, словно темная дама (постепенно глаза Картезия во сне привыкли к темноте и проступили горделивые очертания) на самом деле сказала молодому философу нечто совсем иное, через что Мы видели насквозь, как сквозь серый туман.

–Элеонора Альбертина? – ясновидчески предположил Картезий, поскольку во тьме, по-прежнему освещавшейся лишь мерцанием арбуза, вырисовывалась скорее фигура мадам Фаульхабер, а внутри у нее, казалось, шевелится, желая выбиться на поверхность, еще более сильное и, видимо, куда менее предсказуемое и морально устойчивое существо.

Пока молодой сновидец, охваченный страхом и вожделением, задавался вопросом, не собирается ли она вновь опробовать на нем свои франкфуртские трюки, Мы заглянули в нее еще глубже, чтобы за внушительными декорациями мадам Фаульхабер и опасно пульсирующим кокетством графини обнаружить нечто похожее на…

–Геометрические фигуры, платоновы тела! Любовь как прекрасная тюрьма! – прошептала мощная темная дама, и вот Картезий уже вынужден был констатировать, что, пытаясь подойти к ней, он оказался заключенным в нечто вроде архимедовых многоугольников в окружности, только объемных, в третьем измерении (представлять предметы в еще большем количестве измерений человекам вряд ли под силу), своего рода пирамиду из соединенных твердых прутьев решетки.

Едва он, следуя за отступающей, манящей, мерцающей темным светом мадам Фаульхабер-Элеонорой-Альбертиной, выпутался из треугольного обрамления одной стороны пирамиды, как его окружила еще более сложная конструкция, составленная, казалось, из более мелких, но гораздо более многочисленных, возможно двух дюжин, треугольников. Она почти полностью объяла его, будто на него набросили крупноячеистую сеть.

–Между Венерой и Землей отношения всегда самые сложные, – шепнула Элеонора-Альбертина-Фаульхабер, которая, уплывая по воздуху прочь спиной вперед, видно, каждый раз без всякого труда высвобождалась из фигуры, состоящей из множества треугольников (икосаэдра, как тем временем предположил Картезий), откуда сновидцу приходилось мучительно выворачиваться, демонстрируя акробатическую ловкость, лишь для того, чтобы обнаружить себя заключенным в очередной фигуре прямо-таки ужасающей сложности, в кубе из многоугольников (видимо, шести- нет, пятиугольников), воткнутом, в свою очередь, в пирамиду.

Эти жуткие, вклинившиеся друг в друга, переплетенные, сцепленные геометрические фигуры-решетки, куда Элеонора Альбертина заманивала его, как в ловушку какой-нибудь самки математического муравьиного льва, дали Картезию (что вполне объяснимо) мощный импульс к бегству. В силу натренированности ума он внезапно осознал, где находится, а именно в земной Солнечной системе, орбиты планет которой астроном Кеплер ранее объяснял с помощью системы вписанных друг в друга правильных платоновых тел[41] (деревянные модели на верстаке месье Фаульхабера!), из каковых каждое имеет вписанную и описанную сферы, и тем не менее вдруг испытал весьма отчетливое желание выбраться из навязанной стесненной обстановки в предоставленном человекам жизненном пространстве (той темнице, где сверкающие острия гвоздей, фиксирующих ее крышу, приукрашивая, величали звездами) и закрыл глаза, чтобы найти путь.

И почему Мы в этот момент немедленно не прибегли к крайней мере – ultima ratio?! Если уж Мы не пощадили Архимеда, потому что тот палкой чертил на песке нечто, однозначно (моя дорогая Ысстх!) выходящее за рамки иллюстрации его метода многоугольников для определения Лудольфова числа, то тут уже давно следовало бы пойти, разумеется, отвратительным и тягостным путем экстерминации. (В этом случае Внешнее министерство ловит тебя, еще сидящего в седле, в то время как ездовое животное уже скончалось.) Однако, поскольку Мы медлили и вскоре вынуждены были констатировать, что уже не способны действовать, произошло нечто небывалое в истории связанных с порталом операций. Наша последняя попытка втолкнуть Декарта обратно в лабиринт платоновых тел привела в столь сильное негодование возбудимый и необычайно мощный мыслительный аппарат Нашего клиента, что он, так сказать, катапультировал Нас из себя и выкинул в туннель, который Внешнее министерство создало как проход в Ульм тех кровавых времен. Мы абсолютно беспомощно залипли там, как если бы человеческое существо, чихнув, отхаркнуло Нас на стену, и при каждой попытке вернуться Мы запутывались, как знаменитый воробей этого города, который хотел пробраться в узкую щель с веткой в клюве, пусть даже в третьем измерении, а не в Нашем родном седьмом. Раздался ужасный грохот, словно в мозг Картезия ударила молния (это были Мы, несколько недель назад, но теперь он вдруг это ощутил и перешел к обороне). Он резко открыл глаза. Жарко натопленная комната с низким потолком, казалось, переполнилась искрами, словно в ней взорвалось множество петард, разодрав решетки платоновых тел.

От большого арбуза чувственного бытия не осталось ничего, кроме странной, противоестественной сердцевины, похожей на ядро грецкого ореха размером с яблоко. Это образование показалось Картезию заместителем его собственного мозга или, точнее сказать, обычно невидимым,