Неожиданно Рональд представил профессора, дважды доктора Зандштрём еще и как родную тетю Акселя. А значит, Мы внимательно присмотримся к ней по двум веским причинам. Следовало бы подробнее изучить загадочный большой проект парочки «Cleansmile», в котором профессор и дважды доктор принимала существенное участие. Но по причине ее родства, генетической близости с Акселем, вызвавшим тревогу, возможно, одной своей гениальностью, подозрение внушает и сама ее валькироподобная мощь. (И все же именно погрешность террестрической посадки делает Наши миссии столь привлекательными!)

Мадам Зандштрём выразила радость, когда ей представили Манфреда как необычайно талантливого программиста, способного обучать компьютеры определенным навыкам наравне с ее племянником. Жаль только, отметила она, что все еще слишком мало женщин посвящают себя этой специальности.

Когда Сабина непринужденно сослалась на свою историческую двойняшку Аду Лавлейс, Мы, почти полностью отключив Манфреда, довольно близко придвинулись к могучей переливающейся даме и в ответ на ее вопрос (от природы она была мощным физиком с глубоким пониманием количественных показателей) очень точно описали, как Ада Лавлейс к сделанному ей переводу эссе итальянского математика Федерико Менабреа о большой Аналитической машине Бэббиджа (так никогда и не построенной) добавила приложение, текст которого был втрое длиннее самого эссе и содержал подробное руководство, как чисто механически машина может вычислять числа Бернулли, – таким образом, первую тщательно изложенную в письменной форме компьютерную программу. Министерша со сверкающими глазами ящерицы за очками в синей оправе восхитилась способностью Манфреда наглядно объяснить ей программу Ады, но (пока) не позволила уговорить себя хоть как-то намекнуть на природу таинственного исследовательского проекта, о котором так интригующе возвестил Рональд. В результате Мы сконцентрировались на том, чтобы, задав ряд скромных, тактичных вопросов, больше узнать о жизни и крайне важной многогранной деятельности министерши Зандштрём.

Вновь включившийся Манфред ужаснулся той близости, что Мы создали между ним и превосходящей его ростом и весом дамой. Однако он был очень вежлив и не отпрянул от возбужденных изумрудно-зеленых выпуклостей, даже когда мадам Зандштрём по-свойски ухватила его за плечо, словно собралась продегустировать добротный стейк.

В этот вечер, когда был анонсирован проект, незадолго до полуночи хозяева дома еще раз встретились с Манфредом и его развеселой Майке у стеклянной двери к дымящейся луже бассейна.

–Я хотел бы дать вам кое-что с собой, – сказал Рональд Нашему клиенту, протягивая ему конверт. – Это небольшой привет от нашего общего друга Акселя. Очевидно, это как-то связано с программой «CARTESIO».

–Картезио? – спросила Майке, нескромно хихикая.

–Приложение для чата о Рене Декарте, – крайне нелюбезным тоном объяснила Сабина.

Мы с удовлетворением отметили, как трудно ей отпускать Манфреда с его радостно-чувственной спутницей.

–Декарт? А, тот парень с маленькими буквами!

–Маленькими буквами? – Рональд насмешливо разглядывал курчавую, как пудель, Майке, которая в эту минуту обнаружила, что стоит уже в своем сером пальто, но по-прежнему с бокалом шампанского в руке.

–Ну да, все эти маленькие a, b и c, начальные буквы, детские игрушки,– вздохнула Майке, доверительно передавая Рональду бокал.– И только в самом конце становится по-настоящему интересно с таинственными незнакомцами x, y и z.

6

Зимнее настроение и белизна виллы вновь переносят Нас в тот заснеженный ноябрьский день 1619 года, когда Картезий вернулся домой после краткого посещения точно так же занесенной снегом армии у ворот города. Вечером он был приглашен на ужин к Фаульхаберу, о чем не стоило бы и упоминать, если бы не драматические последствия этого ужина. Немецкая еда (шпецле[38] и свиная лопатка, окорока и клецки, корнеплоды, пудинг и мусс) и белое рейнское вино, на которое Картезий налег совершенно вопреки обыкновению, побудили его совершить более короткую освежающую прогулку по снегу, чем он намеревался. Он ощущал в сознании сильную качку по эллиптической траектории, а мысли его плясали, как орава детей Фаульхабера вокруг мебели, книг и моделей его нового друга. Сосредотачивала и не давала им (детям и мыслям) разбегаться только хозяйка дома, мадам Фаульхабер, которая подобно шагающей крепости (крепость! Очевидно, на образ неприступных фортификационных сооружений Картезия навели модели учителя арифметики) шествовала по этому странному многоярусному дому (в сущности, вертикальному варианту той вытянутой в длину квартиры, где жила семья Акселя). Уверенностью в себе, внутренним спокойствием, аристократизмом мадам Фаульхабер столь пугающе напоминала графиню Элеонору Альбертину, что Декарт всегда испытывал большое облегчение, когда она выстраивала в ряд все свои непоседливые метеоры и уводила за собой, как шлейф кометы, вниз на кухню и в спальни, чтобы он и учитель арифметики могли еще немного пофилософствовать. В этот вечер Фаульхабер проявил себя не столько великолепным коссистом[39], сколько фанатичным каббалистом и мистиком, кем он тоже был, к огорчению всегда здравомыслящего Картезия. Он опять говорил об апокалиптических числах и избранниках, коих Господь назначил их толковать. Возвращался он и к своей роли в ульмском споре вокруг ужасной кометы, полемике, которую он сам развязал своим трактатом «Fama siderea nova»[40].

Gaudet aberrare mens tua, твой ум рад заблуждаться, necdum se patitur intra veritatis limites cohiberi, он страдает, когда ограничен пределами истины, возразил Картезий, чтобы тут же, по требованию скорее развеселившегося, чем раздраженного Фаульхабера, изложить собственные принципы: le premier était de ne recevoir jamais aucune chose pour vraie, то есть первое – никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью, que je ne la conusse évidemment être telle…

И вот он, испытывая одновременно смятение и облегчение, пришел в свою комнату в половине одиннадцатого вечером десятого ноября. В полном одиночестве он направлялся непосредственно к нулевой точке системы координат, названной позднее в его честь. Эпицентром его духовного потрясения была лишь эта простая съемная комната, которую похожая на сахарницу кафельная печь, высотой ему по грудь, нагрела сверх обычного, так что ему казалось, будто он в пекарне. Потрясающе уютная атмосфера, тепло и безопасность, утешительная мысль о том, что белые льдины дрейфуют по Дунаю и время от времени с глухим грохотом сталкиваются во мгле где-то очень далеко от него, – все это способствовало тому, что Декарт все больше успокаивался, и расслаблялся – и думал, – и видел сны. Таким образом, чтобы разжечь критическую массу в мозгу Картезия, и нужно-то было лишь двадцать два градуса по Цельсию между платяным шкафом, узкой кроватью, деревянным столом и дубовым стулом. Для Внешнего министерства, распорядившегося внедрить Нас в дело, эта простая комната была одним из самых опасных мест в мире, хотя век вокруг этой тихой каморки грозил погрязнуть