подвести к удовлетворительному решению или разрешению кое-что другое. Так было даже в случае с великим Картезием, который опять с Нами… поскольку, что ж, возможно, все дело лишь в этом особенном взгляде, который бросает на Нас блондинистая Зильке-Марина, садясь на переднее пассажирское сиденье нашего «ферруччи», за рулем же, как ни странно, всегда только ее подруга (как будто сама Зильке-Марина вовремя не получила водительские права). В ее голубых глазах мерцает что-то, похоже, не совсем из этого мира или времени. И Мы уже вновь ощущаем, как Нам в лицо сыплет снег семнадцатого столетия, словно белые снежинки плыли вниз по воздуху четыреста лет, и Мы видим вокруг себя занесенный снегом затейливый Ульм, за столом учителя арифметики Фаульхабера раздираем руками жареную дичь, запивая большими глотками белого рейнского вина, и поднимаемся вслед за его величественной женой сквозь запутанные сферы вселенной Платона, пока не разжигаем в ней пыл Элеоноры Альбертины и при последнем сближении Нас вдруг не опаляет пламенем страсти Ысстх!

Если бы не странная аберрация Ысстх! Нам наверняка не вспомнилось бы вновь дело Декарта. Но после того, как в городе ульмцев Нас изгнали, буквально выхаркнули, она не только навела порядок, вправив Картезию мозги (так что он послушно записал: «Car, commençent dès lors à ne compter pour rien les miennes propres» / то есть раз он однажды уже начал считать собственное мнение ничтожным / «j’étais assuré de ne pouvoir mieux que de suivre celles des mieux sensés» / то почел за лучшее следовать человеческому здравому смыслу), но и непрестанно оставалась с ним, по ее словам, для надежности, однако она висела на Картезии, цеплялась за него, липла к нему, как Манфред к проклятой давней школьной подруге Сабине. После фиаско в Ульме, через туннель повторно внедрившись в него и освоившись в нем, она уже не спускала с него глаз – при этом у нее хватило ума не слишком долго засиживаться за его глазами и вскоре спрыгнуть с очень опасного седла его мозга.

В Париже она, кажется, даже дралась с ним однажды на дуэли, то есть завладела каким-то фехтующим наглецом человеческого рода, который сперва оскорбил Картезия, а затем вызвал его на дуэль. Анналы умалчивают о том, как ему удалось победить ее, хотя в ее распоряжении наверняка оставалась Малая Лупа Времени. (Он вытягивает руку вперед, словно медлительное ветряное колесо, а она жалит, как оса на лету!) Во всяком случае, она вовремя покинула проигравшего в поединке и нашла новое ездовое животное вблизи Картезия, чтобы на свой необъяснимый манер быть ему одновременно и другом, и врагом.

Отрадно, что в последующие годы она побудила его написать такие труды, как «Discours», «Meditationes», «Principia philosophiae»[45]. Возможно, именно она не давала ему останавливаться и внушила здравую мысль, меняя квартиры и города, ограничивать радиус действий Нидерландами, так что ему не случилось, как Галилею, катиться по наклонной плоскости в ад ограниченных умов, или, как астроному Кеплеру, с большим трудом, ведя судебные тяжбы, вызволять смертельно больную мать из тюрьмы инквизиции, куда ее бросили из-за бесчинств правомольного императора Фердинанда (Мы с недобрым чувством вспоминаем высокомерное выражение его лица под короной, которую ему надвинули на лоб во Франкфурте).

Когда Картезия в его скитаниях по Нидерландам, не прекращающихся целых два десятилетия, однажды вновь занесло в Амстердам, у человеков шел 1632 год (и ulmense только что заключили соглашение со шведским королем, ошибочно полагая, что в будущем его войска их пощадят), он поселился у одного книготорговца в доме со всеми удобствами, а Ысстх!– в его столь же основательной экономке, в которую втиснулась без колебаний. Внезапно оказалось, что эта служанка, и без того довольно помпезно звавшаяся Хеленой Янс ван дер Стром, читает на четырех языках и вмиг проглотила все произведения и самого их создателя, рыжеволосая, пышущая здоровьем, с мраморно-белой кожей под одеждой, а теперь и божественно пылкая. Ысстх! пребывая в ней, до того завелась, что преступила одну из немногих границ Наших миссий: в своем прямо-таки содомитском влечении к этому самцу из рода человеков позволила семени Картезия упасть на благодатную почву. Дрейфуя, так сказать, в токах страсти[46] Хелены, она с наслаждением наблюдала за тем, как развивается гибрид ее инородной похоти и страстного желания Картезия пережить себя физиологически и больше не ведать сердечного одиночества. Получилась хорошенькая, чрезвычайно умная девочка – признаться, с большим носом.

Здесь Мы особо подчеркнем, что со стороны Внешнего министерства не было ни оснований, ни повода, ни указания с помощью скарлатины убить на пятом году жизни плод обоюдного чтения тел, дочурку Франсину, которую Картезий любил больше всего на свете. Даже если такая ослепительная искра гениальности и перелетела бы от отца (или даже от Ысстх! возможно слишком заплутавшей в усовершенствованной ею Хелене!) на безусловно высокоодаренное дитя, так что малышка Франсина вдруг оказалась бы способна представить себе нечто неслыханное, вроде перехода через портал, и собиралась выболтать эту тайну подружкам по играм, Мы не стали бы вмешиваться, а выжидали бы, пока не возникнет опасность, что ее воспримет всерьез кто-то из современников, кого следовало воспринимать всерьез. Можно предположить, что Франсина погибла просто потому, что медицина у человеков в этом столетии еще пребывала в ужасающе отсталом состоянии. Ысстх! в этом случае тоже не приняла решительных мер то ли потому, что не всегда находилась рядом с Картезием или, точнее, в токах страсти Хелены и не заметила болезни ребенка (в этой версии биографии), то ли поскольку все же соблюдала строгий запрет на привнесение неземных методов лечения.

Чтобы утешить убитого горем Картезия, Ысстх! начала писать ему – издалека, ибо знала, что глубокие душевные раны человеков лучше всего врачевать дистанционно, на расстоянии, которое тот век преодолевал лишь со скоростью конной повозки, с большими интервалами в переписке и, едва ли не как следствие этого, с написанием длинных посланий в часы одиночества и сосредоточения. Мало-помалу, словно каждый раз заново накладывая на рану свежие целебные слои, пыталась она смягчить его боль одним исписанным листом за другим.

Таким образом, по меньшей мере половина писем, адресованных молодой шведской королевой Кристиной знаменитому ныне Картезию и свидетельствовавших о ее учености и обучаемости, вышла из-под пера (вообще-то, убийственно острого органа) Ысстх!. В безрассудстве эту сомнительную переписку (письменные источники, осевшие в архивах человеков!) превзошла разве что полая фарфоровая головка с высокотехнологичным (Нашим) оснащением, которое Ысстх! судя по всему, проводя отпуск в родных краях, по случаю раздобыла на каком-нибудь рынке принадлежностей для конструирования искусственного