стройку, поражаясь тому, какая же там кайфовая тишина! Машин не слышно, цикады заливаются, изредка поскрипывают кузнечики. Проехал мимо четырех новеньких столбов еще без проводов, порадовался, что все получилось.

Когда я подъезжал к своему дому, на звук мотора мне навстречу вышел мрачный Алтанбаев с травинкой в зубах. Подождав, пока я спешусь, он шагнул ко мне, и только сейчас я заметил, что лицо у него выражением напоминает морду голодного волка.

— Что стряслось? – спросил я, прислоняя мопед к забору.

Алтанбаев сжал пальцы вместе с пропотевшей футболкой, на шее вздулись жилы.

— Март, мне надо поговорить с Наташей. Ну вот просто край, как надо! – Оскалившись, он оглянулся и перешел на шепот. – Ля буду, нет мне жизни. Бабы, драки, работа… но не то все, не то. Понимаешь?

Его ноздри раздувались, глаза бешено сверкали.

— Понимаю, — кивнул я.

— Она ж не сказала ничего. Номера не оставила, адреса… а я не могу. Я сердце хочу вырвать и выбросить, не идет из головы она, и все тут. Дай ее номер! Знал бы, что не вспомнит, не отпустил бы!

— И что бы ты сделал? – спросил я, присаживаясь на горячий камень. – Запер бы ее? Заставил? Но любить-то не заставишь!

— Но пусть хоть скажет! Хоть что-то сделает! Я так не могу!

Он метался, как зверь на привязи. Высокий красавец, мечта местных девчонок, не знавший отказа. Сильный все-таки у Наташки талант. В нем, в принципе, ничего сверхъестественного нет, когда она рядом и хочет понравиться, точно так же вырабатывается дофамин, как при влюбленности. Алтанбаев никогда ни к кому не был привязан, возможно, и не привязался бы без ее помощи, потому его так и накрыло.

— Она сказала. Просто не всегда говорят словами. Иногда говорят делами, чтобы не ранить. Согласись, если бы хотела поддерживать с тобой связь, то телефон у тебя был бы.

— Не хочет, значит? Да я… я добьюсь! Я… весь мир к ее ногам!

Он метнулся к доскам и с рычанием принялся их пинать. На его рык выбежал Сергей.

— Ты рехнулся? Егор! Очнись!

Алтанбаев не реагировал, вымещал бессильную злость. Поднявшись, я пожал руку прораба.

— Пусть остынет. Идемте. У меня для вас кое-что есть.

Я увлек его во двор, где одуряюще пах, видимо, плов в казане, достал из рюкзака коробку, которая туда еле влезла, вручил Сергею.

— Это облегчит ваш труд. Дрель с аккумуляторами.

— Откуда она у тебя? —аккуратно взял коробку Сергей.

— Дед сегодня прислал такой сюрприз. Подробностей не знаю.

Прораб неверяще уставился на инструмент, который по нынешним временам стоил целое состояние, повертел в руках насадки, поставил одну, взял дрель, будто солдат – непривычный огнестрел. Улыбнулся и посмотрел на меня с обожанием.

— Вот теперь дело пойдет! – И зашагал к дому, откуда доносились удары молотка. – Парни! А ну сюда быстро.

Молоток стучать перестал. Алтанбаевцы высыпали навстречу. Сергей, как мальчишка, радовался новой игрушке, направил дрель на Крючка, включил – она зажужжала. Выключив, отдал Крючку, тот – Заславскому, и пошла дрель по рукам. Парни гладили ее, щелкали языками, выключали-включали.

Сергей положил руку мне на плечо.

— Спасибо! Она здорово облегчит нашу жизнь.

Только Егору было все равно.

Вечером, после нашей тренировки, надо позвонить деду, поблагодарить его и все-таки попытаться узнать, почему он купил дрель именно сейчас. И одновременно поговорить с Наташкой, предостеречь ее от неосторожных действий, потому что ее дар не столь управляем, как мой, и может здорово навредить. Вон, даже Егора проняло.

Глава 16. Круговорот добра

Из дома я позвонил Илоне Анатольевне, рассказал о новых рекрутах и о том, что надо ковать железо, пока горячо, и поговорить с детьми, которые оставили свой телефонный номер. Она же несколько дней будет отсутствовать, а по межгороду много не наговоришь.

— Пусть Вера Ивановна этим займется, — предложила классная. – Она тоже неравнодушный человек, и неплохо смотрелась бы в команде.

От ее предложения сделалось горячо. Черт, я планировал за лето забыть о Вере, но получится, что она станет еще ближе? Дыхание участилось от этой мысли. Сердцу этого хотелось, разум упирался. Чтобы сменить тему, я сказал:

— Да. Подумаю об этом. Как там Люба?

— Главное-то я не рассказала. Все хорошо, берут Любу на жокея. Просто с радостью берут! В группе всего семнадцать человек, так что вовремя мы приехали. Жить она будет во флигеле у сестры, я договорилась. Как раз и под присмотром, и по хозяйству поможет.

— Ну и отлично, — искренне обрадовался я, — страшно представить, что творится в общежитии ПТУ. Довольна Люба?

— Напугана и ошарашена, — ответила классная. — Новый поселок, новое место. Ну ничего, привыкнет. Хочешь, я введу Веру Ивановну в курс дела? Так-то она знает, что мы затеваем. Думаю, сделать несколько звонков ей будет несложно, только нужны письма детей.

— Письма ей передадим, — сказал я чужим голосом и малодушно подумал слиться, заслать к Вере Гаечку.

— Значит, звоню, договариваюсь. Во сколько принесешь ей письма?

Бросило в жар при мысли, что я – ночью, в гостях у женщины, от которой у меня дыхание захватывает…

— В девять вечера или позже, раньше никак не получится. Или лучше завтра… Давайте завтра! Завтра в четырнадцать. Все свои дела сделаю – и к Вере Ивановне.

Сказал и сам пожалел, мысль о ночном визите к Верочке щекотала нервы.

— Хорошо, — легко согласилась Илона Анатольевна.

Нас разъединили. Завтра – я у Веры дома. Конечно же, со сладким. И с цветами. Нет, не с цветами – слишком откровенно.

Сделаю так: дождусь монтажа павильона, посмотрю, чтобы было все нормально, поставлю Борю на позицию, чтобы привести павильон в соответствие с дизайном торговой марки. Плакат, что открытие в пятницу, Боря уже пишет.

После этого разговора я заскочил к Веронике и застал ее лежащей на кушетке и обмахивающейся веером из газеты. Вид у нее был такой, словно вампир высосал у нее всю кровь. Пекло в кондитерской было адское – на улице жара, а в помещении так подавно, пекарные шкафы-то раскаленные, и вентилятор, установленный в середине комнаты, не спасал.

Увидев меня, напарница устало повернула голову. Светлана же бегала, как молодая.

— Так, — строго сказал я, — вам нужно немедленно домой!

— Не сегодня, —