Каэл стоял молча, пока Арвен накладывал на плечо прозрачную повязку с серебряными нитями. Боль от раны слабым эхом отзывалась у меня в руке. Я невольно потерла запястье.

Он заметил.

— Ты чувствуешь?

— Немного.

— Закрой связь.

— Я умею?

— Должна.

— Как много полезного я, оказывается, должна.

Селена подошла ближе.

— Представь зеркало. Не стену. Стена ломается. Зеркало отражает, но не впускает.

Я попыталась. Закрыла глаза и представила гладкую серебряную поверхность между своей болью и его. Не чтобы отрезать Каэла совсем, а чтобы чужое не захлестывало без разрешения. Боль в плече стала тише. Не исчезла, но ушла на расстояние.

— Получилось, — сказала я.

Селена кивнула.

— Значит, в тебе просыпается не только избранница, но и хранительница.

— Разница?

— Избранница связана с драконом. Хранительница связана с правдой зеркал. Первую хотят контролировать. Вторую обычно убивают.

— Утешительно.

— Я не Арвен, я не обязана шутить.

— Эй, — возмутился Арвен, закрепляя повязку на плече Каэла. — Мои шутки спасают психику.

— Твою, — сказала Селена.

— Свою я ценю особенно.

Каэл опустил рукав, но порванную ткань уже было не скрыть. Его лицо стало привычно непроницаемым, однако через связь все еще просачивалось глухое, тяжелое чувство. Не боль от раны. Другая. Новая правда о матери ложилась на старую травму, и у нее не было места. Все эти годы он жил с убеждением, что род Велисс принес смерть в его дом. А теперь получалось, что Велисс пытались спасти Эйру, источник и его самого.

— Каэл, — сказала я тихо.

Он поднял взгляд.

Я не знала, что добавить. «Мне жаль» звучало бы слишком мало. «Вы ошибались» — слишком жестоко. «Теперь вы знаете» — слишком холодно. Поэтому я сказала то, что было правдой:

— Это не отменяет вашу боль.

Он долго смотрел на меня.

В узком зеркальном коридоре, где каждый камень мог слушать, а наверху за нами охотились, это была странная фраза. Не полезная. Не стратегическая. Не такая, с которой выигрывают дворцовые войны.

Но именно она почему-то сделала его взгляд менее мертвым.

— Нет, — ответил он. — Не отменяет.

Селена отвернулась первой, будто дала нам это короткое молчание из милости. Арвен неожиданно тоже перестал язвить и убрал инструменты.

— Нам нужно двигаться, — сказала Селена. — Метка на плече замедлена, но если у Мирены или Эдмара есть вторая привязка, они снова найдут путь.

— Куда ведет этот коридор ближе всего? — спросил Каэл.

— К старой комнате хранителей.

— Там архив Велисс?

— То, что от него осталось после чистки.

Я почувствовала, как серебряная нить на запястье дрогнула. Не вниз. Вперед. В темноту коридора.

— Нам туда.

Каэл посмотрел на меня, потом на Селену.

— Первое зеркало?

— Без медальона, ключа Эдмара и подготовки вы его не откроете, — сказала она. — Но в комнате хранителей могли сохраниться записи о Кассандре Астерваль и печатях Лиары. Если повезет, найдем, чем привязали метку.

— А если не повезет?

— Тогда умрем более осведомленными, — сказал Арвен.

— Вы правда считаете, что это помогает? — спросила я.

— Уже поздно менять мой способ поддержки.

Мы пошли вперед.

Коридор постепенно расширялся. Зеркальные плиты на стенах становились крупнее, старше, темнее. В некоторых отражениях мелькали не коридоры, а люди. Я видела девочку Лиару, которая сидит у узкого окна и сжимает в руках треснутый гребень. Видела Селену много лет назад, совсем молодую, бегущую по этому же пути с окровавленной ладонью. Видела Каэла подростком, стоящего у двери, за которой взрослые голоса решали, каким он должен стать.

Он тоже видел.

Я поняла по тому, как он на миг замедлил шаг возле одного из зеркал. В нем отражалась княгиня Эйра. Она сидела на краю кровати и держала за руки мальчика лет десяти. Не тот страшный вечер. Раньше. Спокойная комната, теплый свет, ребенок с серьезным лицом.

— Сила не в том, чтобы никому не верить, — говорила она. — Сила в том, чтобы знать, кому можно.

Маленький Каэл хмурился:

— Отец говорит, доверие делает дракона слабым.

Эйра улыбалась грустно:

— Отец боится. Люди часто называют страх мудростью, чтобы не стыдиться.

Каэл отвернулся от зеркала резко.

Я не стала говорить, что видела.

Он знал.

Комната хранителей оказалась за низкой аркой, которую снаружи почти полностью закрывали корни какого-то серебристого растения. Селена раздвинула их, провела пальцами по камню и произнесла слово, в котором я услышала не звук, а отражение: Велисс.

Стена раскрылась без шума.

За ней была маленькая круглая комната, совсем не похожая на роскошь Грозового Шпиля. Пыльные полки, узкий стол, сломанное кресло, несколько закрытых сундуков, зеркало без рамы на стене. На полу — выцветший знак крыла и зеркала.

Я вошла первой.

Комната словно выдохнула.

По полкам пробежал серебряный свет, пыль поднялась и закружилась в воздухе, складываясь в тонкие линии. На столе сама собой открылась старая чернильница, хотя чернил в ней давно не было. Зеркало без рамы потемнело, но ничего не показало.

Селена смотрела на меня очень внимательно.

— Признала.

— Комната?

— Память. Здесь работали хранители Велисс. После их падения я пыталась спрятать часть записей, но Эдмар приказал все очистить. Не знаю, что уцелело.

— Почему вы вообще смогли спрятать? — спросила я.

Она не сразу ответила.

— Потому что Мариана Велисс доверяла мне. А я не оправдала это доверие до конца.

Вот оно снова: вина, которую человек носит так долго, что она становится осанкой.

Каэл подошел к сундукам.

— Они запечатаны.

Селена кивнула:

— Старой зеркальной печатью. Лиара должна открыть.

— Я?

— Ты.

— У меня плохая история с предметами, которые «должна» трогать.

Арвен поднял палец:

— Поддерживаю осторожность. Невероятный день, я дождался.

Но серебряная нить уже тянулась к среднему сундуку. Я опустилась перед ним на колени и коснулась крышки. Печать была холодной, но не враждебной. Наоборот — будто ждала. Под пальцами проступили буквы, которых секунду назад не было.

«Не крови. Имени. Не имени. Души. Не души. Выбора».

— Что это значит? — спросила я.

Селена наклонилась и прочитала.

— Формула хранителей. Магия Велисс всегда проверяла не происхождение, а согласие человека быть тем, чем он назван.

— И что мне делать?

— Выбрать.

Я закрыла глаза.

Это было почти смешно. Все вокруг твердили о выборе, но каждый выбор вел в новую опасность. Признать себя Лиарой — значит принять чужую боль и чужих врагов. Отказаться — значит отдать тело, имя и, возможно, весь родовой след тем, кто почти его уничтожил. Назваться прежним именем я не могла: оно исчезло. Сказать «я никто» — подарить Эдмару готовый приговор.

Я положила ладонь на печать и тихо произнесла:

— Я Лиара Велисс не потому, что меня записали в книге. Не потому, что меня назвали в