Гарри не укрывается, как вздрагивает при этом имени Северус. ― Тем более, что он и так ищет удобной возможности его похитить и убить, ― заканчивает свою речь директор таким тоном, словно он стопроцентно во всем прав, и это не обсуждается.

― Если я его оттолкну, это его сильно ранит, ― тихо говорит Северус, взгляд которого становится потерянным. ― Я не могу так с ним поступить.

― Раньше надо было думать, ― бросает Дамблдор. ― Впрочем… я могу тебя к этому, так сказать, легонько подтолкнуть. ― Его голос становится вкрадчиво-мелодичным, но жесткие нотки никуда не исчезают, скорее ― они маскируются под мнимо доброжелательный тон. ― Если ты завтра же не поставишь точку ― каким хочешь способом ― то боюсь, Гарри узнает кое-что о тебе… некую неприглядную правду. Что ты, к примеру, виновен в смерти его матери…

― Но это не совсем так! ― вскидывается Северус. ― Это не вся правда, а только часть ее…

― Неважно, ― властно прерывает его Дамблдор. ― Мальчик узнает именно ту часть, которая навсегда отрежет его от тебя.

― Нет… вы этого не сделаете. ― Северус сжимает руки в кулаки и смотрит прямо перед собой.

― Сделаю, если ты сам не прекратишь общение с ним.

Воцаряется тишина. Она настолько тяжелая, что тянет невесомого Гарри вниз. Но он не может себя обнаружить. Он не может крикнуть: «Пожалуйста, не соглашайся! Я ему не верю, я верю тебе!» Даже если очень хочется. Потому что этим он только все испортит.

― Хорошо, ― вдруг говорит Северус с болью в голосе, которую ему не удается скрыть. ― Я постараюсь…

― Не постараешься, а разорвешь с ним всякую связь уже сегодня! ― с нажимом говорит Дамблдор. ― Я самолично прослежу за этим.

― В этом нет нужды, ― ледяным тоном произносит Северус. ― Я сдержу слово.

― Чего стоят твои слова ― мы это уже узнали, ― с презрением говорит Дамблдор, открывая дверь и тем самым давая понять, что разговор окончен. ― Напомню тебе Северус на каких условиях я принял тебя на работу. Твое место в Азкабане, но я поручился за тебя. Не подведи или… мне придется принять меры.

Сон обрывается так резко, что у Гарри сдавливает в груди, будто его протащили сквозь узкую трубу. Он садится на постели, тяжело дыша. На будильнике ― полвторого ночи.

Вряд ли разговор произошел прямо сейчас. Скорее, Гарри снова подсмотрел чужие воспоминания. Просто повезло, что его не обнаружили, и он смог дослушать разговор до конца.

Северус же не всерьез давал всякие там обещания директору? У него хватит шпионских навыков спутать карты Дамблдору на пару с Волан-де-Мортом, после чего поступить по-своему. По крайней мере, он не давал никакого непреложного обета ― это обнадеживает.

Но что-то грызет его, только что? Ах, наверное, те самые слова о смерти его мамы… Нет, Северус ни в чем не виноват, Дамблдор все врет. Но… почему тогда он отреагировал так?

Даже если это правда ― то частично правда, как сказал Северус. Возможно, он сделал что-то неправильное, допустил роковую ошибку, из-за чего Волд-маньяк ворвался к ним домой, убил маму, отчима и чуть не прикончил самого Гарри. Как бы там ни было, он знает одно: Северус этого точно не хотел. Даже если он рассорился с подругой детства, жутко обиделся, не хотел ее видеть и все такое прочее ― вряд ли он желал ей смерти.

Гарри на днях сильно поругался с Роном ― из-за его крысы, которая потопталась по его кровати, оставив грязные следы, и погрызла простыню. Они, кстати, до сих пор не общаются из-за того, что он предложил посадить Коросту в клетку с мелкими прутьями и держать под замком. Рон не остался в долгу и сказал, что это Гарри нужно посадить в клетку, потому что он странный и от него неизвестно, чего ожидать.

Да, это все несправедливо и обидно, но Гарри совсем не хочет, чтобы с Роном случилось что-то плохое.

Он откидывается на подушку. До утра еще далеко, а сон не идет. К тому же он не уверен, что снова хочет провалиться в чужие воспоминания и услышать что-то такое, что ему знать не нужно. С каждым таким «сеансом» он будто становится чуточку взрослее, а детство отодвигается все дальше и дальше ― примерно туда, где находится отец, образ которого совсем потускнел и расплылся.

Странно, эти мысли больше не ранят.

Может, под подушкой письмо? Ну, вчера так все получилось, мягко говоря, не очень. Стоит ожидать, что отец напишет что-то вроде извинений и попутно пояснит, почему не снял капюшон. А может, он обойдет эту тему стороной, поздравит с Хэллоуином и спросит, что подарить. Такой себе отвлекающий маневр, который годится только для малышей.

Гарри лениво переворачивается на живот, но рука не поднимается, засунуть ее под подушку и проверить, хотя раньше этот ритуал ― единственное, что приносило ему радость.

Что бы там ни было сказано в том письме ― ему все это будто больше не нужно.

Это пугает. И освобождает.

Ведь вместе с тем ему уже не хочется взорвать дюжину котлов. Или разозлить до посинения некоего грозного профессора, который в душе ― мягче сладкой ваты. Или ― приделать себе крылья, взлезть на крышу и показать, как он умеет летать.

Так что это просто отлично. Наверное.

Кажется, мысли об отце сейчас ― идеальный способ, чтобы погрузиться в туманное марево и быстро уснуть. Но вместо этого в голову лезет вчерашний вечер. Все было настолько хорошо, как в прекрасном цветном сне, который не хочется прерывать. Но его все же прервали ― грубо и беспринципно. Разве это нормально ― врываться в чужую комнату, как к себе домой, вываливаться из камина, как тот Санта-Клаус, только отнюдь не с подарками?

Гарри скручивается в клубочек под одеялом. Кажется, он ужасно подвел Северуса. Не нужно было на него вешаться. Можно было сесть рядом и задать любой вопрос. Так нет же… додумался. Вот Дамблдор и вообразил невесть что. Гарри начал было что-то говорить в защиту своего старшего друга, но тот схватил его за руку и сказал, что немедленно выпроводит его.

― В следующий раз я заблокирую камин, ― едва слышно произнес Северус, выводя его за дверь. ― А еще… ― Он как будто задумался о чем-то, но тут же решился. ― Я тебе просто не сказал. Эта дверь настроена