жюри аргументов в пользу ошибочности приговора Хауптманна и обоснования поисков настоящего похитителя.

Большое жюри, как и ожидалось, начало свою работу в 14 часов 31 марта и очень скоро тактика прокуратуры по провалу обвинения проявилась. Окружной прокурор Ирвин Маршалл постоянно повторял, что обвинение очень хочет, но не может подкрепить уликами тот или иной довод, не располагает доказательствами тех или иных предположений, а признания Пола Венделя хотя и имеются в распоряжении прокуратуры, но оглашению не подлежат, поскольку получены под пыткой.

В этом месте следует особо подчеркнуть, что в реалиях тех лет принуждение даже не арестованного, а лишь задержанного к даче показаний являлось, вообзще-то, совершенно обыденной для американской полиции практикой. Существовали даже официально признаваемые и ненаказуемые степени «строгости допроса» — обычно таковых насчитывалось 4 или 5 в зависимости от штата. Самая 1-я «степень строгости» — это игра в «хорошего» и «плохого» полицейского, во время которой допускались запугивание и обман задержанного, а последующие степени «строгости» предполагали создание допрашиваемому «физических неудобств» различной интенсивности. Таковыми считались всевозможные варианты обездвиживания в неудобных положениях, например, приковывание к стене с заведёнными за спину руками в согнутом положении. Или многочасовое обездвиживание в смирительной рубашке… Такого рода фокусов в арсеналах полицейских органов было очень много и пыткой они вовсе не считались.

Напомню в который раз — Эллис Паркер на протяжении многих лет пытал подозреваемых в подвале собственного дома и это никто ему в вину не ставил, суды принимали полученные таким образом признательные покпзания. Когда же подсудимые начинали говорить о том, что паркер их пытал, то судьи отмахивались, дескать, это не пытка — это «строгий допрос», не запрещённый на территории Соединённых Штатов. В случае с Венделем дела обстоятли немного иначе — его действительно пытали и притом жестоко, но ведь делал это не Эллис Паркер лично! А Вендель признавался ему, хотя Паркер его пальцем не тронул, так что… Большое жюри вполне могло закрыть глаза на подобную коллизию, но позиция окружного прокурора оказалась такова, что он сам не захотел закрывать глаза на принуждение в отношении Венделя.

Эллис Паркер и защитники Хауптманна делали ставку на оглашение перед Большим жюри признательных показаний Пола Венделя, но окружной прокурор Ирвин Маршалл отказался их зачитывать, заявив, что это недопустимое в суде свидетельство и оно обязательно будет отведено, поэтому оглашать его незачем. Также прокурор заявил, что не станет обсуждать вопрос о возможном пребывании Чарльза Линдберга-младшего на территории заброшенной шахты, поскольку все улики, связанные с этим предполагаемым событием, обнаружены без надлежащего ордера и уголовным судом приняты не будут. Это поведение окружного прокурора наверняка неприятно поразило сторонников Хауптманна. Ситуация вообще сложилась очень странная — окружной прокурор, призванный поддерживать обвинение перед Большим жюри, разрушал обвинительную базу и неприкрыто выгораживал арестованного.

Уже к концу первого заседания всем сторонникам Хауптманна стало ясно, что дело плохо и с таким поведением окружного прокурора рассчитывать на обвинительный вердикт вряд ли приходится. На следующий день — 1 апреля 1936 года — перед Большим жюри появился Эллис Паркер. Репортёры встречали его возле дома в Маунт-холли и сопровождали на всём пути в Трентон, где проходили заседания. Опытный сыщик, выходя из дома излучал уверенность в своих силах и веру в успех. Он не стал долго общаться с пишущей братией, а лишь махнул рукой и кратко заявил: «Я собрал улики настолько серьёзные, что никто не сможет ими пренебречь или не заметить.» («I am piling evidence up so high nobody will be able to look around it or overlook it.») С тем и отправился на заседание.

Дальнейший ход событий показал, что Эллис Паркер-старший переоценил себя и недооценил противостояющую ему силу в лице окружного прокурора Маршалла. Последний фактически не дал сыщику говорить, не позволяя обсуждать показания Пола Венделя по существу. Прокурор заявил, что не может и не станет представлять уголовному суду «якобы признания», полученные под пыткой, а потому, если Паркер будет настаивать на виновности адвоката, ему предстоит оперировать данными, полученными не в подвале его дома. Показания Эллиса Паркера превратились в продолжительные пререкания с окружным прокурором и это при том, что теоретически Маршалл и Паркер играли за «одну команду» и руководствовались общей целью.

Прокурор дал выступить адвокатам Хауптманна и эксперту Хиксу, констатировав при этом, что рассмотрение вопроса о виновности или невиновности Хауптманна явно выходит за пределы полномочий Большого жюри, ибо вина Хауптманна признана уголовным судом.

Большим сюрпризом для всех стало появление на заседании Дороти Вендель-Филипс, дочь обвиняемого, что вообще не лезло ни в какие ворота. Следует понимать, что Большое жюри — это не суд, это особая внесудебная интстанция, изучающая полноту и обоснованность материала, собранного правоохранительными органами в отношении обвиняемого. В каком-то смысле это инспекция, проверяющая качество работы прокуратуры. Окружному прокурору незачем было вызывать для допроса перед Большим жюри дочь обвиняемого, поскольку она ничего добавить к обвинительному материалу не могла в принципе, но Ирвин Маршалл вызвал Дороти Вендель! Тем самым он дал понять, что его задача заключается отнюдь не в том, чтобы отправить бывшего адвоката под суд, а наоборот — избавить от угрозы суда.

Дороти Вендель Филипс (справа) следует 1 апреля 1936 года в помещение, где заседало Большое жюри округа Мерсер, для дачи показаний на слушаниях по обвинению её отца Пола Венделя в похищении Чарльза Линдберга-младшего.

Такое поведение окружного прокурора превратило Большое жюри в фарс.

Заседание 1 апреля растянулось долее чем на 12 часов — и это без учёта технических перерывов — в какой-то момент присутствующие попросту позабыли, что на вечер того дня была намечена казнь Хауптманна. Адвокаты последнего напомнили о том, что счёт идёт на последние часы жизни и надо как-то решать вопрос предстоящей казни. Председатель Большого жюри Эллин Фримен (Allyne Freeman) отправился звонить в тюрьму, дабы договориться с переносом исполнения приговора хотя бы на 48 часов.

Строго говоря, просьба Фримена была незаконна, ибо Большое жюри никоим образом не влияло на работу пенитенциарной системы и исполнение ею своих прямых обязанностей. Тем не менее, следует отдать должное здравому смыслу как председателю Большого жюри, так и начальнику тюрьму — они поняли неординарность момента и услышали друг друга. Начальник тюрьмы заверил, что не разрешит казнить Хауптманна, пока Большое жюри не огласит вердикт по обвинению Пола Венделя.

Журналисты, услыхав о результате телефонных переговоров, пришли к единодушному выводу, который и попал на страницы утренних газет — если Большое жюри вынесет обвинительный вердикт и признает собранный в отношении Венделя материал достаточным для представления в суде, жизнь Бруно Хауптманна будет спасена.

Чуда, однако, не случилось. На следующий день — 2 апреля 1936 года — члены жюри вынесли вполне ожидаемый вердикт, которым обвинительный материал в отношении Пола Венделя признавался неполным и недостоверным, а сам обвиняемый объявлялся очищенным от каких-либо подозрений. Настроение бывшего адвоката улучшалось последнии дни, а после оглашения вердикта он буквально расцвёл. Он вышел из зала заседаний, лучезарно улыбаясь, и радость его можно понять — он переиграл очень опытного противника и ситуацию, казавшуюся безнадёжной, сумел обратить обратить к собственной выгоде. Разумеется, так получилось не потому, что Вендель был невиновен, и не потому, что его юридическая эрудиция превосходила знания и опыт Эллиса Паркера — нет! — всё было гораздо проще. Жизнь Пола Венделя стала объектом острого