сколько угодно притворяться, что использую ее, чтобы добыть информацию, но на самом деле в ней есть что-то, сводящее меня с ума.

С ее сестрой, наоборот, проще простого, она охотно готова делиться любыми секретами.

Но это не меняет того факта, что в обозримом будущем мне предстоит оставаться тенью Эвелины.

Я снова бросаю на нее любопытный взгляд, когда мы останавливаемся на красный свет.

– Что ты, на самом деле, записываешь в своем блокноте? – спрашиваю я, отчасти из любопытства, а отчасти, чтобы понять, нет ли там чего-то важного.

Она вздыхает, проводя рукой по своим волосам.

– Стихи.

На мгновение я теряю дар речи от удивления.

– Кто твой любимый поэт?

– Я люблю классиков.

– Хм, – понимающе киваю я. – «Она дружна с Красою преходящей, с весельем, чьи уста всегда твердят свое “прощай”, и с радостью скорбящей, чей нектар должен обратиться в яд»[14].

Она моргает, приоткрыв рот от удивления.

– Что?

Я ухмыляюсь, сворачивая налево, на боковую улицу, которая ведет в Кинленд-Хайтс, один из самых неблагополучных районов города.

– Ты что, не знаешь этих стихов?

– Нет, я… – она качает головой. – Знаю. Китс – мой любимый поэт, я просто… откуда ты его знаешь?

– Я много чего знаю, милая, – подмигнув, отвечаю я.

– Ну,красивыми словами меня не впечатлить, – произносит она, недовольно поджав губы. – Как и твоей жалкой попыткой убежать от ответа.

У меня колет сердце, и я крепче сжимаю руль.

– Моя мама любила поэзию.

Когда я произношу эти слова, в моей груди разверзается пустота. Непонятно, зачем я вообще это сказал. Я не говорю о своей маме. Никогда. Особенно с человеком, который является живым воплощением того, почему у меня ее больше нет.

– О, – шепчет она. – Она мертва, да?

– Черт его знает, – выдавливаю я из себя.

Она наклоняет голову, задумчиво сжимая губы. В конце концов она произносит:

– Ты злишься на нее.

У меня внутри все напрягается.

– Нет, я… я не знаю. Честно говоря, я больше ничего не чувствую. Это было очень давно.

– Моя мама тоже бросила нас давным-давно, – говорит она, пожимая плечами, – но я по-прежнему готова первой плюнуть на ее могилу.

Моя щека нервно дергается.

– У моей мамы были проблемы. Она редко бывала рядом, а когда появлялась, самочувствие у нее было не ахти.

Эвелина прислоняется головой к оконному стеклу, и я не знаю, что это значит – слушает она меня, либо ей все равно. В любом случае, теперь, когда я разговорился, мне не хочется останавливаться. Воспоминания текут перед моим мысленным взором, словно кадры кинохроники; такие яркие и отчетливые, что кажется, будто все это происходит прямо у меня на глазах.

– У нее была целая коллекция старых книг. Такие маленькие, в красных обложках с помятыми краями. Я даже не знаю, где, черт возьми, она их взяла, но когда я был маленьким, она заходила посреди ночи ко мне комнату и читала, чтобы помочь мне уснуть.

Я паркую машину на боковой улочке, застроенной маленькими ветхими домиками в окружении дырявых сетчатых заборов.

– Когда я стал старше, и она стала реже меня навещать, я… не знаю… Наверное, это помогло мне почувствовать себя к ней ближе или что-то вроде того. Это так глупо.

Она протягивает руку через консоль и касается моих пальцев, металл ее колец холодит мою ладонь.

– Этоне глупо.

У меня учащается сердцебиение, когда я смотрю на ее маленькую руку, идеально умещающуюся в моей ладони.

– Стихи дарили тебе утешение, – заключает она.

Она дарит мне утешение. Я сглатываю комок в горле.

– Слова были моим утешением в жизни, полной хаоса.

На ее лице появляется восхитительная улыбка, от вида которой у меня перехватывает дыхание.

– В моей тоже.

Повинуясь безотчетному порыву, моя рука взлетает вверх, я беру ее за подбородок и провожу большим пальцем по ее пухлым губам. Мне кажется, что моего прикосновения летят искры.

– Боже, девочка. Такая улыбка, как у тебя, может запросто разрушить чью-то жизнь.

Ее улыбка меркнет, и мое сердце бьется о грудную клетку с такой силой, что, клянусь, можно подумать, будто оно пытается вырваться на свободу и упасть к ее ногам.

Я стискиваю зубы, раздраженный этим неприятным ощущением.

– В любом случае, – начинаю я, отдергивая руку, – мне не очень нравится об этом говорить.

Мои слова звучат резко, но это возымело желаемый эффект, поскольку она вновь становится похожа на сварливую девчонку со вспыльчивым характером.

– Хорошо, потому что я не твой гребаный психотерапевт.

– Слава богу, – смеюсь я.

Она складывает на груди руки.

– Знаешь, ты действительно та еще засранка, – рявкаю я, чувствуя, как гнев разливается по моему телу, словно лава.

Она взъерошивает волосы, а затем хлопает себя по бедрам, восклицая:

– Да я вообще паинька! Черт возьми, и после этого люди утверждают, что я страдаю от перепадов настроения?

– О, ну, по крайней мере, ты в курсе своей психопатии.

Атмосфера в машине немного разряжается.

– Хорошо, – произносит она, коварно улыбаясь.

– Что значит «хорошо»? – хмурюсь я.

Она ничего не отвечает, разглаживая ладонями свою пышную юбку, которую постоянно носит, а затем выскакивает из машины и направляется к маленькому домику в конце улицы.

Я тяжело выдыхаю, закрыв глаза, и бью кулаком по рулю.

– Сука!

Выскочив из машины, я бегу за ней, не желая, чтобы она влипла в ситуацию, из которой, возможно, не сможет выбраться. Впрочем, мое беспокойство, как и всегда, оказывается излишним, поскольку она успевает зайти в дом, и когда я наконец ее догоняю, то вижу, что она стоит посреди комнаты, приставив пистолет к голове стоящего на коленях парня.

И, возможно, если бы она не сводила меня с ума, я бы понял, что совершил ошибку.

Потому что, хотя я и не уверен, жива ли еще моя мама, мать Брейдена Уолша совершенно точно умерла от рака.

Глава 19

Эвелина

Киллиан – один из наших барыг. Он занимает не настолько высокое положение в нашей иерархии, чтобы иметь доступ к моему отцу или быть в курсе наших дел, но онмладший кузен Лиама, и, поскольку тот в последнее время ведет себя крайне нервно, я решила, что сейчас самое подходящее время его навестить. Познакомиться и заодно убедиться, что