Чтобы не думать об этом, я перевела взгляд на белую льняную скатерть, простую, вовсе не праздничного вида. Да и сервиз выглядел просто, к тому же был неполным. Точнее на столе стояла посуда из разных сервизов. Мои две тарелки – глубокая и плоская под ней – различались орнаментом. На дне Машкиной нарисована птичка, а у Гедеоновой – цветы.

Вилки и ножи тоже были из разных наборов, к тому же потускневшие, как будто их давно не начищали. Они словно бы говорили, что сейчас война, и есть более важные вещи. А у хозяйки и вовсе лежала ложка из другого металла, кажется, олова. И судя по тому, с каким царственным выражением Гедеонова не обращала на это внимание, она сама и велела это сделать.

Я вспомнила рассказы, что многие аристократы сдают дорогую обстановку и предметы искусства, а вырученные деньги идут на нужды армии. Похоже, в Беззаботах поступили именно так.

Это вызывало уважение. Моё мнение о Надежде Фёдоровне стало значительно лучше.

В противоположной от входа стене открылась дверь. В проёме застыл пожилой мужчина со светлыми волосами, в которых почти не замечалась седина. Его выдавала лёгкая согбенность, которая проявляется с возрастом даже при самой идеальной осанке, и глубокие морщины на лице.

– Надежда Фёдоровна? – старик произнёс имя хозяйки с вопросительной интонацией.

– Подавай, Степан! – ответила она громче обычного, ещё и кивнула, видимо, слуга был глуховат.

Он коротко поклонился и вернулся в буфетную комнатку, где виднелись шкафы и полки с посудой, а также столы, на которых сервировались блюда. Несмотря на то, что в буфетной крутились ещё две служанки, в столовую входил только Степан.

На первое он подал уху. Прозрачный бульон с золотистыми капельками и небольшие кусочки рыбы. Судя по всему, речной или озёрной. Особо сытным это не выглядело, но ложки бодро зазвякали о фарфор.

Аккуратно, медленно, с достоинством ели только хозяйка, девушка, которую я приняла за её дочь, Машка, вернувшаяся в родную, привычную стихию, и пара лекарей. Остальные жадно глотали уху, даже не думая о приличиях.

Михаил Данилович громко сёрбал. Ещё один врач дул на содержимое ложки, прежде чем отправить её в рот. Гедеонова царственно не замечала их оплошностей.

Похоже, я зря переживала, что буду выглядеть жалко из-за незнания этикета. И всё же старалась не спешить, хотя проголодалась ужасно.

– Александр Владимирович, – Гедеонова обратилась к молодому врачу, сидевшему рядом с Петуховым.

Он как раз макал в тарелку кусок белого хлеба. Обращения к себе явно не ожидал, потому что рука его дрогнула, и ломтик погрузился в уху. Лекарь поднял взгляд, быстро окинув им гостей, лицо его порозовело от смущения.

– Это же вы очищали Николенькину рану?

– Да, Надежда Фёдоровна, я.

Под всеобщим вниманием Александр Владимирович стеснялся выловить хлеб из ухи и только наблюдал за ним, с каждым мгновением становясь всё печальнее.

– Как прошла операция? Как мой сын её перенёс?

– Слава богу, всё благополучно, – доктор улыбнулся, воодушевляясь тем, что может порадовать хозяйку. – Николай Дмитриевич – храбрец, вытерпел всё спокойно, даже звука не издал.

– Этим Николенька пошёл в отца, – лицо Гедеоновой посветлело. – Дмитрий Яковлевич тоже равнодушен к плотской боли. Ибо дух человеческий впереди тела нашего идёт.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Александр Владимирович.

– А как Николя сейчас? – подала голос девушка и сразу смутилась,