Я разделила волосы на прямой пробор, собрала их сзади и начала закручивать, глядя в зеркало. Меня хватило секунд на двадцать. Дальше легко закончилось. Мышцы спины и плеч заныли. Корсет, пусть и облегчённый, и «мягонький», как говорила Вася, не позволял долго держать руки на весу. Они заныли.

Мышцы будто вибрировали, умоляя меня бросить эту затею и ждать возвращения Василисы. Да, девчонки убедятся в своей правоте. Я вот уже убедилась.

Но если одна часть меня собиралась сдаться, другая – упрямо продолжала удерживать волосы и втыкать в них шпильки.

– Всё, – выдохнула я, опуская занемевшие руки.

Спину тянуло, покалывая острыми иголочками, словно я спала на пляже, где песок только выглядит мягким и удобным, а утром ты едва можешь двигаться. От усилий я вспотела и дышала как марафонец одолевший километры дистанции.

Однако это были такие мелочи. Ведь мне удалось справиться. Я глянула в зеркало, покрутила головой, оценивая гладкость и отсутствие «петухов» на волосах.

А затем победно улыбнулась своему отражению. Вот так-то! Современные женщины не пасуют перед трудностями. Они упрямо идут вперёд и добиваются своего.

На обед мы шли с Машей, держась за руки. Василиса проводила нас до дверей столовой и осталась снаружи.

– Кати, – прошептала вдруг малявка и показала мне, чтобы я наклонилась. – Не бойся, я с тобой.

Её обещание, данное громким шёпотом, маленькая ладошка, сжимающая мои пальцы в поддержке. В этих милых жестах было столько тепла и любви. Моя маленькая девочка.

– Так заметно, что я боюсь? – прошептала в ответ.

– Ага, – Маруся закивала, и я улыбнулась.

– Только никому не говори.

Заговорщицки переглянувшись, мы вошли в открытую створку.

Столовая в Беззаботах оказалась просторной, но сумеречной. Тому виной были приспущенные портьеры на окнах, чтобы вид полевого госпиталя не портил аппетит, а ещё строгая экономия. Помещение освещали два жирандоля, стоящие на разных концах стола, и огонь в растопленном камине. Тепла он давал также мало, и я порадовалась, что по пути Вася накинула мне на плечи тонкую шерстяную шаль.

Мебель из морёного дуба была тяжёлой и основательной. На стенах висели потемневшие от времени портреты, написанные в неприятной манере, когда глаза изображённого следуют за тобой, куда бы ни пошёл, словно следят. Напротив окон я заметила большую карту, но подойти и рассмотреть не успела. Хозяйка пригласила всех за стол, где нас уже ждали закуски.

Солёные грибы в горшочках, квашеная капуста с крупными ягодами клюквы. Нарезанный тонкими ломтями хлеб. Кроме белого в фарфоровых корзинках лежал ещё и чёрный, что меня особенно порадовало.

Запах еды мешался с запахом госпиталя, который, казалось, въелся под самую кожу лекарей. Ведь перед обедом все они тщательно умылись и переоделись в чистое.

Надежда Фёдоровна заняла место во главе стола. Мне определили стул по правую руку от неё. Машку усадили справа от меня на специальную подставку. Слева от Гедеоновой сидела миленькая девушка, лет шестнадцати-семнадцати. За ней – тот самый хирург, с которым мы повздорили в палатке. Кажется, Михаил Данилович, если я правильно запомнила. И Петухов, усталый и осунувшийся. Наверняка, вместо того чтобы вздремнуть, он обходил раненых.

Остальные пятеро гостей были мне смутно знакомы. Возможно, я видела их в хирургической палатке или во дворе, когда мы приехали. Или мне так показалось, ведь