слезла, раздраженно вздохнув. До полного провала оставалось несколько секунд. При этом я была спокойна, как популярный персонаж мультфильма.

— Ладно, ищи ветра в поле, — проворчала я. — Пойду зубы почищу.

Он поднимал угол матраса, просовывал под него руку — в этот момент я споткнулась о приступочку в душевой комнате! Куда глаза глядели? Я ахнула от неожиданности и боли, упала на пол, еще и коленку ударила! Было реально больно, я выла, подтягивала под себя ноги. Прибежал перепуганный Уланов, стал меня поднимать. Я сделала шаг, подвернулась нога, и искры заплясали перед глазами! Вот как такое можно сыграть?

— Сонька, ты спятила? Что случилось? — прошипел супруг.

Я еще и спятила! Это он во всем виноват! Споткнулась, неужели непонятно? Колено посинело, распухло, под кожей скапливалась кровь. В районе щиколотки тоже все было плохо. У меня был такой страдальческий вид, что Уланов забыл обо всем, начал изображать заботливого мужа. Прыгая на одной ноге, я добралась до лестницы, схватилась за перила. Он взял меня на руки, понес вниз, при этом свистал всех наверх, требовал лекарств и специалиста, способного оказать первую медицинскую помощь! Своим поступком я устроила немалый ажиотаж. Спешила экономка с аптечкой, заглядывали в дом встревоженные агенты. Доктора поблизости не нашлось. Доносился командный голос Харви Слейтера. Агент Вильямс снова оказался таким душкой! Он был знаком с предметом. Я шипела, стонала, а он обрабатывал мои боевые раны. На колене появилась повязка. А я еще не сняла пластырь со щеки… С коленом ничего страшного, — уверял «специалист». Как сказал бы советский врач, до свадьбы заживет. С суставом тоже не проблема — всего лишь подвернула ногу. Я была крайне признательна доброму агенту. С меня можно было картину писать на библейскую тему. Уланов успокоился, начал подмигивать. Тем же образом отнес наверх, положил на кровать.

— Все пройдет, любимая, — промурлыкал он. — Ты только не вставай, отдохни. Мне побыть с тобой?

— Спасибо, любимый, — прошептала я. — Но лучше я побуду одна, может быть, усну…

— Хорошо, давай. — Он погладил меня по голове и удалился, мурлыча под нос: «Первым делом самолеты, ну а девушки потом». Про свои изыскания под матрасом он, слава богу, забыл. Я испытывала невероятное облегчение. Дорогой же ценой дается собственное головотяпство. Возможно, я и преувеличивала тяжесть своего состояния, но не сильно. Теперь осталась без бинокля и связь с Вернером становилась односторонней. Ничто не мешало свистнуть его повторно, но я же не Штирлиц вечно находиться на грани провала! Я сползла с кровати, извлекла из-под матраса проклятые бумаги и захромала к окну. Вернер пропал, окно в его комнате было задернуто. Правительственные агенты пейзаж не портили. Я открыла окно, отыскала пальцами щель между кровлей и черепицей и стала с усилием впихивать в нее сложенный четверо компромат. Протолкнула как можно дальше, убедилась, что бумаги разместились с хорошим натягом. Вернула обратно оконную раму, штору, вернулась в кровать и облегченно вытянула пострадавшую ногу. Теперь я была чиста перед собственным мужем и американскими законами. Осталось разобраться с ногой, которая болела, как последняя сволочь…

Вопреки опасениям, больше ничего не происходило. Прошел день, второй, третий — и ничего! Уланов все-таки сунулся под матрас, очистил неспокойную совесть и после этого всю ночь спал как ребенок. В самом страшном он меня не заподозрил. Первое время я прихрамывала, прикрывала брюками перебинтованное колено. Пластырь на щеке дико бесил — особенно когда агенты отворачивались и ухмылялись. Пластырь заменил толстый слой пудры. Дни тянулись, как гусеничные вездеходы по болотам. Я ходила на пляж, загорала у бассейна — и скоро стала черная, как правительственная «Чайка». Что-то готовила, мусолила библиотеку авантюрных романов, постигая хитрую науку шпионажа. Пока я терпела, не выходила на акции протеста, хотя чувствовала: терпение не безгранично. Вернеру я все объяснила — он кивнул и удрученно развел руками. Читать по губам я уже не могла — слишком далеко. Но понимала интуитивно: ждем, товарищи, ждем. А пока продолжаем забрасывать удочку. Я часто фантазировала: что он делает в те часы, когда не спит и не торчит у окна? Занимается садоводством? Вряд ли, разве что для вида. Просаживает выданные на расходы доллары? Казино, девочки, стрип-бары? Нет, он не такой, сотрудники КГБ за границей — морально стойкие, «непокобелимые» и всегда бдительные. Интересно, у него есть машина? Разговоров о переносе убежища больше не было. Это стало бы для меня и прочих участников операции полной катастрофой. И я бы застряла в объятиях мужа-изменника на всю оставшуюся жизнь… Теперь участок побережья полностью контролировался правительством. Агенты прикрыли все уязвимые места. Усилилась охрана виллы. Уланова опять увозили. Возвращали поздно — уставшего, какого-то загруженного. Поэтому постельные утехи стали случаться реже. Меня это устраивало. Но дела у Уланова, похоже, шли неплохо: он загадочно улыбался, подмигивал. Но больше не откровенничал. Однажды я спросила: что там по поводу нашей безопасности? Он сделал хитрое лицо, рот от улыбки растянулся до ушей. Видимо, с нашей безопасностью был полный порядок. История умалчивала: сообщил ли он ФБР о сенаторе Мастерсоне, сам ли окольными путями с ним связался или нашел другое решение. Но что-то, безусловно, происходило, и это внушало оптимизм. Но за пределы виллы меня не выпускали — даже под конвоем. Харви Слейтер ссылался на какие-то инструкции и отводил глаза. Красная машинка стояла в углу участка за сараями — хоть за это спасибо.

— Баранкин, будь человеком! — взмолилась я на четвертый день. — Ну все же хорошо, опасность миновала. Почему я не могу выйти даже за ворота? Почему даже по саду охранники ходят за мной строем? Ты постоянно в разъездах — значит, тебе можно? Ну хорошо, тебя охраняют — но ведь и я не отказываюсь от охраны! Пусть их будет больше. Они ведь сделали работу над ошибками?.. Уланов, я больше не могу сидеть на этой вилле, ну правда! Пусть меня снайпер в глаз застрелит, но хоть на свободе! Я скоро умом тут тронусь, скажи, тебе нужна сумасшедшая жена? Кто-то обещал прогулку на яхте — об этом даже молчу! Чего вы боитесь? Ведь ваши люди — везде!

— Так, давай без митингов и шествий, — насупился Уланов. — Свобода слова в этой стране священна, но вот свобода действий… Ладно, любовь моя, подумаем…

Дни сливались в какую-то кривую загогулину. Я не вела счет числам, дням недели. От нечего делать стала сидеть у телевизора. Но там бесило все, особенно реклама. О задержании сенатора Мастерсона телевизор не сообщал. А это не Советский Союз, журналисты бы раструбили. Возможно, Уланов с