граненого бокала и закусывал кусочками манго. В бутылке бурбона, что стояла на стеклянном столике, осталась жалкая треть. Странно, но впечатления в стельку пьяного мой супруг не производил. Но смотрел тяжело, исподлобья.

— Надо же, — он шевельнулся, — кто к нам пришел. Чем обязан такому удовольствию, солнце мое?

Он смотрел так угрюмо — я пожалела, что не захватила кочергу. Надеюсь, он помнил мои слова про распускание рук. Смешно, но он их помнил. За все время пребывания на вилле — ни одной попытки заняться исконно русским воспитанием супруги.

— Хорошо, — пожала я плечами. — Могу и уйти.

— Эй, стой, — спохватился он. — Конечно, заходи. — Язык Уланову, в принципе, подчинялся, но пробуксовка наблюдалась. — Рад тебя видеть, Сонька…

— Решил сегодня напиться? — уточнила я.

Он начал как-то резко подниматься. Я на всякий случай отошла.

— Не бойся, — буркнул он. — Не ударю. Я теперь тебя, рыба моя, никогда не ударю…

Разумеется, кому же хочется оказаться утром с ножницами в горле? Он словно задумался — зачем поднялся? Закряхтел, стал падать обратно.

— Точно, любимая, решил напиться. — Он подавил нервный смешок. — Причина уважительная: меня сегодня хотели убить… Вот только не надо обвинять меня в малодушии, слабости, говорить, что я сам виноват…

— Не собираюсь, Уланов. Тебя хотели убить — такое случается не каждый день, и ты решил выпить. Все нормально. Кстати, пули, предназначенные тебе, свистели вокруг меня. Может, и мне нальешь?

— Вот это дело, — одобрил Уланов и снова выпрыгнул из кресла, извлек из шкафчика бокал. — Садись, — похлопал он по подлокотнику кресла.

— Спасибо, — помотала я головой. — Только не сегодня. При всем почтении, дорогой, но ты же знаешь, что я не люблю пьяных. А пьяный муж не исключение. Вот протрезвеешь — приходи.

— Ладно, — проворчал он, — уговорила, — и стал подтаскивать кресло из противоположного угла. — Падай, Сонька, перенесем утехи на более подходящее время… — Он набулькал мне в бокал. — Держи. Давай за то, чтобы не было инцидентов, подобных сегодняшнему, чтобы мы жили долго и счастливо. Поверь, я этого хочу больше всего на свете…

Он мог говорить что угодно, но на мои чувства это никак не влияло. Я и раньше не была в восторге от Уланова, а после инцидента с горничной — и подавно. Но как-то улыбалась — надеюсь, не очень иронично. Виски я ни разу не пила, надо же когда-то начинать? Ячменный самогон не понравился — крепкий, какой-то терпкий, тяжелый, с неприятными нотками и раздражающим послевкусием. Но вида не подала, что пить неприятно, сделала второй глоточек и поставила бокал, борясь с позывами к рвоте. Уланов выпил свою порцию, как водку, шумно выдохнул. И вроде как протрезвел. Но это было обманчивым явлением, он мог свалиться с ног в любой момент.

— Неловко перед той девицей, которой я съездил… — Он поставил бокал и сыто срыгнул. — Не знаю, что нашло, просто настроение хреновое, а она под руку попалась. Слушай, извинись перед ней за меня?

— Мне — извиниться? — удивилась я. — За то, что ты ей съездил? А так работает?

— Да, фигня какая-то… — Он задумался. Я заволновалась — не начал бы засыпать. — Ладно, сам извинюсь, если не забуду… Слушай, там в шкафчике вторая бутылка. Не в службу, а в дружбу, а?

— Нет, дорогой, с тебя довольно, — решительно заявила я. — Умирать же будешь завтра, оно тебе нужно? Хочешь что-то рассказать или ошибаюсь? Так что будь хотя бы в относительно ясном уме. Допей, что осталось, мне больше не нужно.

— Какие мы понимающие, черт возьми… — Рука дрожала, когда он наливал. — Некому больше рассказать, только ты у меня осталась, Сонька. Мерзкая история…

— Не хочешь — не рассказывай, — пожала я плечами.

— Да нет, выговориться надо… — Он уставился на открытую дверь в коридор.

— Закрыть? — шевельнулась я.

— Не надо… Так хотя бы видно, кто подходит… Ты только никому не рассказывай об этом, договорились?

— А кому я расскажу, Уланов? Садовнику Фабиано? Мы не настолько с ним близки.

— Да, смешно. — Уланов хрюкнул и заговорил, понизив голос: — Эта история уже лет пять продолжается. Есть такой сенатор от штата Иллинойс — Гарри Мастерсон, представляет Демократическую партию. Случались у него неприятности, занимался темными делишками. Но мужик видный, не старый, хорошо смотрится в телевизоре — в общем, был переизбран. Комитет провел блестящую операцию — и насадил этого парня на крючок. Там не только темные делишки, но и контакты с наркоторговцами, и доведение до самоубийства собственной жены, скончавшейся, по официальной версии, от инфаркта миокарда. При этом практически весь компромат задокументирован. Ну, не слезают с такого крючка. Мастерсон работал в комитете, связанном с американской оборонкой, то есть имел доступ к особо ценной информации. Секретные сведения он передавал нашему нелегалу Сергееву, работавшему под прикрытием посольства. Сергеева я, разумеется, сдал — сразу как переметнулся в Америку. — Уланов даже не пытался изобразить смущение. — Коллегу задержали, предъявили обвинения, но в итоге просто выдворили из страны. А на Мастерсона я информацию придержал. Ну, мало ли, жизнь длинная. И деньги нам с тобой на обустройство жизни понадобятся. ФБР нас полностью не обеспечит — бюджетная организация, что с нее возьмешь. Я знаю, где находятся улики против Мастерсона. И он знает, кто я такой, где нахожусь и чем владею на этого «демократа». Раз американские органы за ним не пришли, значит, я точно придержал информацию и буду его доить, как наши коллеги доили раньше. Только теперь мне на хрен не нужны его сведения секретного характера, требуются исключительно деньги. Причем большие. Подозреваю, что мы имеем дело с проделками этого паршивца. У него есть выходы на самые интересные организации, в том числе на всесильную американскую мафию…

Уланов замолчал. Как интересно. Неужели мне и вправду интересно? Если все так, то Мастерсона продолжают доить — те, кто пришел на смену Сергееву. И требуется им информация. А Уланову — деньги. Сенатору не позавидуешь, влип по уши.

— Не мое дело, дорогой, и в этом я вообще не разбираюсь. Но первое, что приходит в голову, — договориться с сенатором. Ты не тянешь из него деньги, он прекращает попытки тебя ликвидировать, тем более воздействовать на тебя через меня. Уж как-нибудь проживем, нет? Второе, что приходит в голову: сдать этого упыря ФБР. То есть полностью — со всем компроматом и доказательствами. Пусть посидит пару пожизненных сроков. А мы, как уже сказано, переживем. Я могу пойти работать. Не смейся. Лучше чего-то лишиться, но остаться в живых, разве нет? А ФБР тебя простит за то, что зажал информацию про сенатора. Ну, забыл, с