и сделал осторожный глоток. Скривился от горечи, но выпил всё до дна.

Я забрала пустую чашку и поставила её на стол. Потом подошла к нему снова.

— Сними плащ. Тебе жарко, ты весь горишь.

— Мне холодно. Я всегда холодный, я же лед…

— Это лихорадка напряжения. Нарушение терморегуляции. Снимай!

Он позволил мне стянуть с него тяжелый, подбитый мехом плащ. Он весил, наверное, тонну! Я бросила плащ на кресло и села рядом с ним на диван. Не вплотную, но близко.

— Повернись спиной.

— Элара… я не в настроении…

— Повернись! Врач здесь я.

Он подчинился, бурча что-то под нос. Я положила руки ему на плечи.

Матушки мои! Мышцы под моими пальцами были твердыми, как камень. Забитые, напряженные до предела, узлы с кулак размером. Как он вообще голову поворачивает?

Я начала разминать его шею.

Валериус дернулся, шипя сквозь зубы.

— Больно?

— Неприятно. Как будто ножи втыкаешь.

— Терпи. Потом легче станет.

Я работала пальцами, находя узлы напряжения и разбивая их.

Минут через пять я почувствовала, как его плечи опускаются. Дыхание стало глубже, ровнее. Чай и мои руки действовали.

— Какие у тебя отношения с мамой? — спросила я тихо, не прекращая массаж. Вопрос вырвался сам собой.

Валериус не вздрогнул. Он будто ожидал подобного вопроса. Или ему было уже все равно.

— Я пытался еë убить, — его голос был глухим, почти лишенным эмоций. — В ту ночь, когда умер отец. Я пришел в её покои. У меня был кинжал из метеоритного железа. Единственное, что может убить Высшую Фэйри наверняка.

— … И?

— Я приставил лезвие к её горлу. Она даже не проснулась. Она спала, улыбаясь, раскинув руки, словно не она выпивала жизнь из невинной девушки и лишилась мужа.

Он замолчал. Я ждала, продолжая разминать мышцы вдоль позвоночника.

— Я стоял там час. Смотрел на её тонкую, белую шею. Слушал дыхание… И не смог. — Он опустил голову. — Она моя мать, Элара. Какой бы чудовищной она ни была. Она пела мне колыбельные, когда я болел ветрянкой. Учила меня управлять снегом. Я ненавидел её за то, что она сделала с Садовницами, но моя рука… она просто не двинулась. Окоченела. Я оказался слаб против неë.

— Это не слабость, — сказала я твердо, надавливая на точку у основания его черепа. — А милосердие. То, чего у неё не было… И то, что делает тебя лучше.

— Это слабость! — возразил он, но без прежней ярости. — Потому что когда я опустил кинжал, она открыла глаза. Она не спала. Знала, что я там. И она смеялась надо мной.

Валериус повернулся ко мне, сбрасывая мои руки. В его глазах плескалась такая черная тоска, что у меня защемило сердце.

— Она сказала: «Ты слишком мягкий для короны, мой маленький мальчик. У тебя сердце человеческое, сентиментальное. Зима не знает жалости. Ты погибнешь! Тебя съедят!».

— И что ты сделал?

— Я созвал секретный Совет. Выложил перед ними доказательства. Дневники, счета, списки пропавших. Думал, они ужаснутся и поддержат меня.

Он горько усмехнулся.

— И что они сказали?

— Они сказали: «Ну и что?». Глава Совета… он посмотрел на меня как на идиота, который принес дохлую мышь к столу. И сказал: «Королева дарит нам вечную весну. Какая разница, сколько смертного мусора она сжигает в топке? Дрова есть дрова. Результат оправдывает средства. Остальному двору об этом знать не обязательно… Власть сохраняется в руках фейри — это главное».

* * *

Меня передернуло.

— Они знали? Все эти… лорды в шелках?

— Верхушка знала. Им было плевать. Им нравилось жить в красивой иллюзии, пить нектар и не думать, откуда он берется. Мать купила их лояльность цветами, комфортом и другими благами. А я… я предлагал им только холодную правду и совесть. Совесть нынче не в моде.

— Но ты все равно изгнал её.

— У нас была… ничья. Пат. У меня была армия — простые солдаты любили отца и были верны мне. У неё был Совет и высшая магия. Если бы мы начали гражданскую войну, Цитадель бы рухнула, и мы бы все погреблись под обломками. Поэтому мы заключили договор. Она уходит добровольно. В изгнание. Я не преследую её и не лишаю титула Королевы.

— И Древо уснуло. С тех пор его больше не питали…

— Да. Те, кто знает об этой истории в Совете, до сих пор ненавидят меня за это. Для них я — Принц, укравший лето посреди зимы. Вор. Тиран, который обрек их на медленную смерть и холод. Они ждут её возвращения, Элара. Каждый день. Орион шлет ей письма с голубями, умоляя вернуться, я перехватываю половину, но…

Он потер лицо руками, словно умываясь.

— Я сижу на троне, который стоит на пороховой бочке, а фитиль уже горит. И теперь я привел тебя… Кстати, спасибо.

— За что? За массаж? Счет пришлю потом.

Он поднял мою руку — ту, что без браслета, — и поднес к губам. Я замерла. Его холодное, щекочущее дыхание коснулось костяшек моих пальцев.

— Чай помог, — сказал он, не отрывая взгляда от моих глаз. — Голова прошла. Я снова могу думать.

— Я же говорила. Ивовая кора творит чудеса… Бабушкины рецепты не подводят.

— Не кора, — он покачал головой. — Ты. Твое присутствие.

Мы сидели в полумраке, рука в руке. За окном выла вьюга, швыряя снег в стекло, но здесь, в круге света от камина, было спокойно. Уютно. Как дома.

— Ложись спать, — сказала я мягко, высвобождая руку. — Завтра будет новый день. Утро вечера мудренее.

— Орион что-то готовит, — пробормотал он, послушно откидываясь на подушки. Глаза его закрывались сами собой. — Я чувствую. Он слишком тихий и вежливый. Это плохой знак.

— Мы разберемся с Орионом. Я ему в суп слабительного подсыплю. Спи.

Я укрыла Принца пледом, подоткнула края. Он не сопротивлялся. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким.

Устроившись с другой стороны кровати, я опустила голову на подушку. Спать не хотелось. Я лежала, рассматривая профиль Принца в отсветах углей. Его длинные густые ресницы, которые делали лицо таким юным и беззащитным во сне…

— Спи, Валериус, — прошептала я. — Я посторожу.

И сон, наконец, сморил меня, укрыв теплым одеялом покоя…

Глава 16